– Я скучаю по тебе, – говорю я, опуская глаза.
– Не переживай. Скоро все будет так же, как было раньше, – говорит она, – даю слово. Мне просто нужно накопить несколько тысяч на страховой депозит и пару месяцев арендной платы. На прошлой неделе я видела объявление о сдаче одной очаровательной квартирки недалеко от Бродвей-Маркет, но хозяин хочет сразу получить плату за полгода.
Заметив, что стакан пуст, Элла залезает в сумочку. Достает таблетку.
– Ладно, – говорит она, – мне пора. Я выступаю через пять минут.
Пауза.
– В каком смысле, через пять минут? – спрашиваю я.
– Я же тебе только что сказала. Аннабелы больше нет. Но ты и сама об этом знала, ведь так?
Она снимает часть одежды, выставляя на обозрение натуральный загар, который даст фору загару других двух членов нашей девичьей поп-группы. Наше вынужденное молчание нарушает шорох ее блузки.
Я беру ее за плечи.
– Ведь ты собираешься раздеваться, да?
– Приходится, – отвечает она, косо глядя на меня. – Я хочу быть здесь своей. Другие девочки не примут меня, если я откажусь.
– Черт побери, Элла! – кричу я.
Она отворачивается.
– Я думала, что мы все обсудили, – продолжаю я. – Ты должна остановиться. Лицемерие, взятки. А теперь еще и стриптиз? Какой пример ты подаешь Грейс, какой…
Она зажимает мне рот ладонью.
– Говори потише, – шепчет она. По тому, как играют ее желваки, я понимаю, что она злится. – Ты хоть понимаешь, что превращаешься в полнейшую зануду? Если ты не сможешь успокоиться, больше не приходи сюда.
Я изумленно таращусь на нее.
– Хватит всех судить, – ощетинивается она. – Я вынуждена это делать. Грейс не надо оплачивать счета. А мне надо. И как еще мне выбраться из маминой квартиры?
– Но…
– Нет. Хватит, Алекса.
Я чмокаю ее в лоб. Я знаю, что она хочет, чтобы я услышала ее. И приняла ее доводы. Для нее «Электра» – это возможность претендовать на место в мире, пусть это место и дарует ей ложные «я» и желания.
– Не делай этого, – тихо говорю я. – Пожалуйста.
* * *
Свет гаснет, и звучит непрерывный бас. Несколько девушек, все в различной степени раздетости, обслуживают маленькие зеркальные столики и ставят стаканы на бумажные салфетки. Кесси наблюдает за ними, сидя у бара. Шон наливает ей какой-то напиток и замечает меня. Я сижу в одиночестве и нервно ковыряю прыщ на подбородке. Я подзываю официантку.
– Виски, – приказываю я, – чистый.
Количество мужчин в зале увеличилось. Они собираются, как крадущиеся тигры. Смотрят на узкую продолговатую сцену. Огоньки по обе стороны от сцены напоминают «кошачьи глаза» на ночном шоссе. На краю сцены установлен блестящий шест, и два ярких прожектора ждут, когда в их свете появится нечто божественное, нечто порочное.
Я неотрывно таращусь на сцену.
Бас звучит громче и отдается в моей груди.
На ней только блестящий бюстгальтер и такой же ремень. Я едва узнаю ее: яркий макияж, шиньон из накладных курчавых волос до талии и такая необузданная уверенность, что я отвожу глаза. Элла расставляет ноги и облизывает верхнюю губу, красную и блестящую. Дразнит накладным «хвостом». В руке у нее кнут из кожи со сверкающим кристаллом. Он достаточно изящен, чтобы намекать на игру, и достаточно жесток, чтобы предупреждать о доминировании. Она бьет кнутом, прежде чем двинуться вперед, к мужчинам.
Дойдя до края, она резко садится на корточки с раздвинутыми ногами и зажимает рукоятку кнута в зубах. Мое сердце падает в пропасть отчаяния.
Я вижу, что ее взгляд шальной и затуманенный. Из-за слегка опущенных век создается впечатление, будто она вот-вот заснет или вырубится. Ее кожа блестит, как мед. Она вращается и извивается, ловко двигаясь на трехдюймовых каблуках.
«На таких не побегаешь», – говорит Раннер. На каблуках ее ноги кажутся длиннее, а сама она – выше и тоньше. Что только будоражит фантазию мужчин.
Мне интересно, действует ли все еще принятая ею таблетка. Именно благодаря ей она, как и другие девушки, набралась смелости выйти на сцену.
Она изгибает спину, поворачивается и падает на колени, широко разводя ноги. Словно открываясь.
Любви.
Одобрению.
Признанию.
Соитию.
Какой-то мужчина, сидя в кресле, подается вперед и вытирает руки о брюки. Я позволяю одинокой слезинке скатиться по щеке.
«Ты не обязана этим заниматься», – мысленно обращаюсь я к Элле.
«Может, она хочет, – говорит Онир, – может, ей нравится».
«Заткнись, черт побери! – орет Раннер. – Ни одной девушке не понравится, чтобы мужики вожделели ее, как псы, – это не то внимание, что ей нужно. Это другое…»
Я перевожу взгляд на Шона и Кесси, к которым уже присоединилась Эми – все трое не отрываясь смотрят стриптиз Эллы, – и меня снова охватывает зависть. Я буквально вижу, как Шон в одиночестве мастурбирует, представляя Эллу, и эта мысль бросает меня в пропасть самонаказания. И эта взбучка, скорее всего, заслуженная.
Группа мужчин подбирается к сцене. Они размахивают купюрами, как белыми флагами.
«Сдаюсь, – морщится Раннер и презрительно кривит губы. – Можете считать меня дурой».
