— Он управляет «Электрой». Отвратительный тип, если хотите знать мое мнение, — вынуждает девочек работать на износ, соперничать друг с другом, бороться за его внимание. На вечеринке он сказал одной из девушек, Аннабеле, что может в любой момент разрушить ее жизнь. И все из-за того, что она посмела думать о работе в другом клубе. Он полный псих.
— Все это настораживает. Элла знает, что там небезопасно?
— Вроде того, она сказала, что ей нужно заработать достаточно денег, чтобы хватило на отдельное жилье.
— Ты веришь ей?
— Не знаю. Боюсь, она втянется. Тяжело бросить работу, когда привыкаешь к определенному образу жизни. Но меня беспокоит другое, что «Электра» оказывает на нас большее влияние, чем мы думаем.
— И эта тревога находит выход в твоих снах?
— Прямой путь к сознанию.
— Ты читаешь Фрейда?
— Иногда. — Она пожимает плечами. — Джозеф дал мне некоторые рекомендации.
— Ты читала «Толкование сновидений»? — Она кивает. — Тогда, — спрашиваю я, — что ты скажешь о Тиграх?
— Преступники, агрессоры.
Я жду от нее уточнения, жестом предлагаю ей быть безжалостной к себе.
— Мой отец и Навид.
— А любители поглазеть?
— Анна, наверное.
Пауза.
— Ты думаешь, Элле причинят такой же вред, как тебе? Что Навид будет поступать так же, как твой отец?
— Да, — говорит она, — и ему это тоже нравится. Псих.
— Садист?
— Наверное.
— Онир, — говорю я, глядя ей в глаза, — мне в голову пришла одна мысль.
— Да?
— Навид знает, что у Эллы есть младшая сестра?
Ее лицо вдруг становится пепельным.
— Не уверена, — отвечает она. — Вряд ли.
Я против воли представляю худший сценарий, и мое дыхание учащается, а ладони потеют.
— Думаю, ты отрицаешь очевидное. Твоя подруга, даже если бы захотела, не смогла бы найти работу хуже, — говорю я. — А ты не могла бы более опрометчиво выбрать себе парня. Он работает на человека, который считает нормальным угрожать кому-то. Ты хоть понимаешь? «Электра» — небезопасное место. Для тебя. Я говорю это не потому, что хочу напугать тебя. Я забочусь о тебе. Я не хочу быть сторонним наблюдателем.
Она одергивает шелковое платье и выпрямляется. Переключение, говорю я себе. Она снимает ногу с колена и смотрит на литографию, качая головой из стороны в сторону. Сердечко ожерелья лежит в ямочке под ее шеей.
— Алекса? — спрашиваю я.
Она кивает.
Я молчу, снова пытаясь собраться с мыслями.
— Сегодня что-то много переключений, — говорю я.
— Знаю. Извините.
— Нет надобности извиняться. Это просто мое наблюдение.
Молчание.
— Тебе хочется чувствовать себя в безопасности? — спрашиваю я.
— Не знаю.
— Почему?
— Может получиться, что я возненавижу себя.
Я жду.
— Так всегда было. Ну, часть меня так всегда делала. С детства.
— Но ведь родилась ты без этого чувства. Вероятно, кто-то тебе об этом сказал или вынудил тебя так чувствовать. А ты, в свою очередь, поверила ему. Кто это был?
— Отец.
— Расскажи мне о нем.
— Я превратила его в бога.
Я изгибаю бровь.
— Он единственный, кто обращал на меня хоть какое-то внимание.
— Не все внимание идет на пользу, — говорю я. — Он манипулировал твоей привязанностью. Травматическая связь.
Алекса смотрит на меня, осмысливая то, что я сейчас сказал.
— Он обзывал меня тупой. Бесполезным куском дерьма. А потом сделал из меня свою шлюху.
Она отворачивается.
— Значит, этот человек, твой отец, который, как ты считаешь, имеет монополию на твою самооценку, — продолжаю я, — говорил тебе все эти вещи, и ты верила ему. Он приходил к тебе по ночам, искал утешения у своей девятилетней дочери. Он был преступником. Твоим Тигром. Педофилом. Человеком, который думал, что у него есть на это право.
— Он говорил, что любит меня.
— До того, как изнасиловал тебя, или после?
Молчание.
— Мне нужно, чтобы ты осознала все то, что ты не видишь.
Она свешивает голову, глаза наполняются слезами.
— Он был твоим отцом, но он тобой не владел, — мягко говорю я. — Ты была маленькой девочкой, которая только что потеряла маму. А он манипулировал тобой. Своими словами вынуждал тебя молчать. Ты была ребенком без возможности выбора. Тебе приходилось верить ему — а какие другие варианты у тебя были? Однако ты уже давно не та маленькая девочка. Ты знаешь разницу между плохим и хорошим. В глубине души ты знаешь, что ты совсем не плохая и не тупая. И что ты не бесполезный кусок дерьма.
Закончив проповедь, я откидываюсь на спинку.
У нее дрожат плечи, потом дрожь переходит на грудь. Из глаз текут горькие и непрошеные слезы.
— Именно тогда все началось, — плачет она, от муки у нее прерывается голос, — я стала покидать Тело, терять время, собирать Стаю. Они помогали мне. Они стали моей семьей, моими подругами.
— Когда мы с тобой в первый раз встретились, ты говорила, что члены твоей семьи постоянно борются друг с другом. Ты имела в виду личности?
— Да.
Во рту пересохло, и я судорожно сглатываю.
— Ты продолжаешь принимать свои препараты?
— Иногда, — говорит она, — но Паскуды прячут их от нас. Думаю, они хотят, чтобы я сошла с ума.
— Часть тебя хочет сойти с ума, — говорю я.
— Часть меня хочет сойти с ума, — повторяет она, — темная часть.
