— Этот диверсант, — говорю я, — та часть, что вредит самой себе, поддерживает отношения с потенциально опасными людьми. Мы договорились о том, что ты будешь уменьшать дозу постепенно.
— Я пытаюсь!
Она обхватывает себя обеими руками и раскачивается взад-вперед.
— Я больше не хочу разговаривать, — заявляет она, поднимая голову. Ее руки безвольно повисают, французский узел разваливается, и волосы рассыпаются по плечам.
— Ты не сумасшедшая и не плохая, — говорю я. — Ты полноценный человек, которого твой отец подверг ужасающему насилию. Ты не сделала ничего неправильного. Ты была ребенком. И очень важно, чтобы ты осмыслила эти слова. Впитала в себя. Сегодня ты будешь пытаться быть тем самым человеком, которым тебе нужно было стать, когда ты была подростком. Повторяй вместе со мной.
Я взмахиваю рукой.
— Сегодня я сильная.
— Сегодня я сильная, — повторяет она.
— Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.
Она откашливается.
— Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.
— Хорошо. Теперь повтори все это пять раз. Повторяй осознанно, а не механически.
Она выпрямляет спину и разводит плечи.
— Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.
— Хорошо.
— Что дальше?
— А теперь усвой все это.
— Что, если не сработает?
— Разве так трудно поверить мне?
Она пожимает плечами.
— Твой отец, ты все еще ищешь его. Везде.
Она кивает.
— Ты предпочитаешь верить своему жестокому отцу, который манипулировал людьми?
Алекса сидит неподвижно. Обе ее ноги стоят на полу, подол ее платья провалился между бедер. Атмосфера в кабинете изменилась — стремление просто выжить уступило место жажде действия. Я ощущаю, как мое дыхание учащается, чувства обостряются. Между нами потихоньку устанавливается близость, и эта близость эротизируется. Я беру себя в руки; вдавливаю ступни в пол. Мой внутренний надзиратель обеспечивает нашу безопасность.
— Время, — говорю я.
— Жестко и реально, — говорит Джек, указывая на сносимые здания. — Наведи на бульдозер и на тех местных жителей, с которыми мы познакомились раньше.
Я нацеливаю фотоаппарат: проблеск возможности, искра надежды. Гладкие черные края, корпус из сплава, объектив так же чист, как и предметы, на которые он направлен. Я подкручиваю прорезиненное кольцо фокуса, мой правый глаз смотрит на рынок Боро, где сносятся старые здания, чтобы на их месте возвести новые, коммерческие, и продавать в них площади по заоблачным ценам, лишая местное население возможности спокойно жить там, где они жили всегда. Щелк. Увековечен момент разрушения.
Неожиданно в памяти всплывают слова Дэниела на вчерашнем сеансе: «Твой отец. Ты все еще ищешь его. Везде». Я понимаю, что любая форма разрушения действует как спусковой крючок для воспоминаний о жестокостях моего отца.
Щелк, щелк.
Джек проверяет свой телефон.
— Не торопись, — говорит он, прокручивая экран. — Фоторедактор из «Обсервера» прислал сообщение, что статья идет в номер, так что позаботься о добротных снимках. Для первой полосы.
Щелк.
Я смотрю на свои «конверсы» — поблекшие и изношенные. Это самая подходящая обувь для Восточного Лондона, который мы с Джеком решили быстро осмотреть. Мой фотоаппарат фокусируется на рекламных щитах фирм, спонсирующих снос. Инвесторы уже рекламируют новые коммерческие площади и роскошные апартаменты, которые вот-вот вырастут как грибы на этой территории. Я понимаю, как важно собрать вместе напуганных жителей и задокументировать все.
— Постарайся сделать их с душой, — говорит Джек, и я киваю, отлично зная, что он имеет в виду.
Он хочет, чтобы у нас был снимок, который растрогал бы мэра Лондона и членов местного совета, который послужил бы нашей цели и отвечал бы пожеланиям редактора.
— Я подумываю о хозяине местного магазина, соцработнике, грустном ребенке на качелях, — добавляет он, указывая на местный парк. — Пошли.
Мы открываем калитку, ведущую в парк, где гуляет местная детвора. Кто-то висит на перекладинах игрового комплекса, кто-то качается на качелях. Малышня оккупировала пружинные качалки. Их мамочки пьют кофе из бумажных стаканчиков и присматривают за чадами.
Щелк. Щелк.
