Все годы фотографирование позволяло мне делать то, чем я занималась в детстве, — фиксировать другой мир, и тот первый фотоаппарат, что подарил мне отец, стал для меня не воспоминанием, а музой. Когда столько времени проводишь в размышлениях над прошлым, фотография — это подарок. Она отсекает человека от его эго. Освобождает от депрессии. Она нежно берет в ладони его разгневанное сердце и говорит: «Угомонись, угомонись». На меня фотографирование действует настолько успокаивающе, что я верю: моя жизнь разделена на две части — до того, как я начала фотографировать, и после. И та, что после, — это спасение от излишней озабоченности некоторыми уродливыми аспектами моей жизни.
— Отлично, — говорит Джек. — Получилось?
— Думаю, да, — говорю я. — Я, наверное, поброжу здесь немного. Хочу поснимать местных владельцев магазинов и семьи, которые вынудили уехать.
— Почему бы нет, — говорит Джек, направляясь к детской площадке.
Я, как стрелу, направляю фотоаппарат на бледное голубое небо. Мои движения плавны: руки подняты, плечи зафиксированы, пальцы готовы. Видоискатель ограничивает участок прямо надо мной, в нем облака, дикие лесные голуби и качающаяся листва древних деревьев. Щелк.
«Как же красиво», — восторгается Долли. На ее любимых фотографиях всегда есть какие-нибудь животные.
Я ощущаю прохладное дуновение ветерка, подходя к женщине и мальчику — матери и сыну, как я предполагаю, уж больно похожие у них улыбки — на качелях.
— Здравствуйте, — говорю я. — Я освещаю для федеральной газеты историю о сносе муниципального жилья у рынка Боро. Вы местная?
— Живу здесь почти пятнадцать лет. Вон там, на углу, рядом с «Зайцем и гончими».
«Какая ирония», — хмыкает Онир.
— И куда вы переедете? — спрашиваю я.
— Кто знает? Мой сын пошел здесь в начальную школу, а его две сестры — в ясли. Я собираюсь обратиться в местный совет, но тогда придется долго ждать подходящего жилья. Наверное, нам придется согласиться на то, что предложат, а предложить могут далеко отсюда. Только у нас особого выбора нет: если мы отказываемся, нас передвигают в конец списка. Есть еще балльная система. Кстати, меня зовут Сандрой.
Я пожимаю ее прохладную ладонь.
— Алекса.
— Давайте снимайте, мы не возражаем. Правда, Билли?
Билли мотает головой, избегая моего взгляда. И радостно вопит, когда Сандра начинает щекотать его. Щелк. Щелк. Щелк.
— Спасибо, Сандра и Билли, — говорю я. — Удачи.
«Поснимай-ка еще немного смеющегося Билли», — настаивает Долли, подпрыгивая на месте, но тут Телом завладевает Раннер и обращает наше внимание на стройную женщину в лосинах, которая бежит в компании своего спаниеля.
«Вот хороший снимок», — улыбается Раннер. Щелк. Щелк.
Долли быстро захватывает Тело и направляет объектив на спаниеля.
«Моя очередь, — упирается она. — Дай мне».
Но Раннер отталкивает ее руку и фокусируется на убегающей женщине. Они дерутся, и я представляю, как я выгляжу — как будто у меня приступ. Долли начинает плакать.
«Ш-ш-ш, — успокаиваю ее я. — Раннер, пусть она сделает следующий снимок».
Раннер отдает Долли фотоаппарат и складывает на груди руки.
«Прекрасно!» — цедит она, закатывая глаза.
Мир восстановлен, и я просматриваю отснятое, радуясь, что получились хорошие снимки.
«Они точно жесткие и реальные, — говорит Онир. — Твоя мама гордилась бы тобой, Алекса».
Ободренная ее словами, я глажу фотоаппарат.
Проходя мимо парковой скамейки, я представляю свою грустную красавицу-маму. Я, наверное, целыми днями смотрела в кухонное окно, когда узнала о ее смерти. Разные птицы вили гнезда на крыше сарая. Того самого сарая, где я, вернее, Фло-изгой, заморила голодом несчастную морскую свинку. В девять лет я все еще верила в волшебство: в длинноногих аистов, что приносят пухлых младенцев, в сахарных зубных фей, в пушистых пасхальных кроликов и в Санта-Клауса. Еще я верила, что птицы, устроившиеся снаружи, несут с собой душу моей мамы, хотя это казалось мне не волшебным, а более реальным. В моем сознании она была пассажиром на борту их рейса, вместе с расправившими крылья птицами парила над гигантскими деревьями и грелась под лучами солнца. Несмотря ни на что, ее душа была жива. Там, среди птиц.
Шли дни. Сменялись времена года. Визиты моего отца участились. Но неизменной осталось общество птиц. Их постоянное возвращение было для меня чем-то вроде приятной тайны. Каждый раз, когда они рассаживались по веткам, мое истерзанное сердце наполнялось благодарностью. Для меня все это было простым чудом.
Я считала, что птицы заботятся о моей маме. Что она тронута их заботой, что большую часть своей жизни она прожила с подрезанными и поломанными крыльями.
Джек присоединяется ко мне на скамейке, в руке у него сигарета.
— Радуешься? — спрашивает он.
Я отвечаю не сразу.
— Я не совсем понимаю, что значит радоваться, — тихо говорю я.
Он криво улыбается.
— Я тоже. Даже не знаю, зачем спросил тебя.
Звонит его телефон. Слушая его вполуха, я поглядываю на мать с сыном.
— Восточный Лондон, — слышу я и вижу, что он смотрит на часы. — Да, должны закончить около шести.
