Вечер. Я в ошеломленном спокойствии брожу по окрестностям. Мои подмышки промокли от пота, сознание настойчиво требует реорганизации, чтобы смириться с нашей ужасной ситуацией и сосредоточиться на ней. Я пинаю колесо какой-то машины, отчасти надеясь, что заорет сигнализация. Ничего не происходит. В голове звучат слова Эллы: «Но мы можем что-то изменить… Пожалуйста, Алекса, ты мне нужна».
Все это происходит на самом деле, говорю я себе, переходя улицу к воротам, к плотной живой изгороди, где отдыхает одинокий дрозд. Я останавливаюсь на достаточном расстоянии, чтобы не спугнуть птицу.
— Ты сегодня принес с собой душу моей мамы? — спрашиваю я.
Дрозд смотрит на меня. Его бархатистый клюв и круглый глаз неподвижны.
— Если принес, — говорю я, — то передай ей, что со мной все в порядке. Мы со Стаей будем осторожны. Обещаю.
Тишину улицы вдруг разрушает нежная песнь. Мелодия черного дрозда безупречна, она ласкает мне слух и наполняет меня спокойствием. Он, как эксгибиционист, поднимает крыло, балансируя на тонюсенькой веточке.
«Я ценю свой сад скорее потому, что он полон черных дроздов, а не потому, что там растут вишни, и я со всей прямотой отдаю птицам плоды за их песни…»[23]
В детстве я чувствовала себя очень неуютно, когда меня видели. Под «видели» я подразумевала то, что мне приходилось общаться с другими и иногда делать то, что я делать не хотела. Люди чего-то ждали от меня, а я не могла или не хотела соответствовать их ожиданиям. Когда совершалась ошибка или когда произносились неправильные слова, во мне спиралью раскручивалось отвратительное чувство неловкости. Иногда это означало, что меня считают забавной или желанной, и мне приходилось терпеть неуместные прикосновения. Такие моменты были худшими последствиями того, что меня видят. Я пыталась стать невидимой, прокрадывалась в уголок, говорила тихим голосом. Истина о том, кто я есть и что я чувствую, благополучно маскировалась и оберегалась всеми личностями, что прятались внутри.
Вспышка.
— Давай поиграем в прятки, — говорит моя мама, излишне жестко сжимая мою руку.
— Я прячусь первой, — настаивает она, в ее глазах отражается легкое безумие.
Я слышу, как наверху отец хлопает дверью. Мы обе вздрагиваем.
Мама улыбается.
— Считай до двадцати, потом иди меня искать, — шепчет она.
Вспышка.
Я закрываю ладонями глаза.
— …восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Я иду искать! — кричу я.
Я ищу за шторами в столовой, под вешалкой для пальто, под кухонным столом, на террасе, за диваном…
— Нашла! — кричу я.
Мама целует меня в щеку.
— Умница, — говорит она, не сводя взгляда с двери. — Теперь твоя очередь, только спрячься, чтобы подольше. Послушай, у меня для тебя есть «Цыпленок Цыпа». Почитай. А теперь прячься. Только не выходи, пока я не найду тебя. Договорились?
— Договорились, — соглашаюсь я. Где-то внутри у меня возникает чувство неловкости.
Тик-так.
Тик-так.
Когда мама вернулась, я спала на дне своего шкафа. Я видела ее попытки спрятать фиолетовый синяк на щеке. Ее разбитая щека кровоточила.
— Вот ты где, — сказала она, силясь улыбнуться. — Умница.
Вспышка.
Думаю, требуется много времени, чтобы стать по-настоящему видимой в присутствии других. Полагаю, это одна из причин, почему я направила фокус наружу — когда я стала наблюдателем, мой фотоаппарат превратился в отвлекающий элемент, который позволял людям видеть что угодно, только не меня. Я оставалась невидимой, однако ухитрялась видеть все. Раньше я обретала безопасность в том, что была невидимой, сейчас я же понимаю, что это дорого обошлось мне — ведь если ты без голоса или невидим, ты становишься легкой добычей.
Я жду своей очереди к гребаному тренажеру. На моей груди, как мишень, выделяется пятно холодного пота. Мое сердце стучит в ритме барабана ашико. Вокруг меня разгоряченные тела усиленно наращивают мышцы, растягиваются, укрепляются и напрягаются — на их лицах написана решимость. Сегодня моя энергетика чувствует себя хорошо. По моим ногам и рукам разливается благодатная боль после поднятия тяжестей и долгой пробежки. Я стою в ожидании, и мои мышцы медленно остывают.
Взяв бумажный стаканчик, я наливаю в него охлажденную воду и выпиваю. Движения гребца на тренажере распыляют мою концентрацию. Мое дыхание постепенно успокаивается.
— Дэниел! — неожиданно слышу я и поворачиваюсь.
Я не сразу понимаю, что это Ветеран.
— Привет, старина, — говорю я, и во мне сразу растет тревога. Здесь, за пределами реабилитации, наши отдельные миры сталкиваются и привносят неловкость. — Ты тоже член клуба?
— Вступил месяц назад, — отвечает он.
Я беру еще один стаканчик — наклоняюсь, наливаю воду и пью.
— Жажда? — говорит он.
— Жарко, — отвечаю я.
