Эстер постояла рядом с ней. Смахнула листья с ног статуи. Черное перышко исчезло. Эстер погладила бронзовые, подернутые патиной буквы «Лиден Гунвер». Такого же цвета пальто было на Ауре в день, когда ее, стоявшую здесь в объятиях Софуса, фотографировала Клара. Руки Ауры, руки Софуса обхватывали живот Ауры. Они ждали Алу.
Эстер стиснула зубы — внутри нарастала боль — и взглянула в лицо Лиден Гунвер.
— «Может быть, она выбрала глубину», — продекламировала Эстер и закрыла глаза, представив себе эти слова, вытатуированные на коже Ауры. — «Может быть, она свободна».
Нюхавн сиял и бурлил: близилось время ужина. Эстер прошла по брусчатке и оказалась на солнечной стороне гавани. Яркие домики светились красным, горчичным, темно-синим. У причала, позванивая снастями, покачивались парусные лодки. Эстер шагала медленно, вдыхая запах моря. «Наши предки не знали, где их границы, — не знали до тех пор, пока их не заносило слишком далеко».
Проходя мимо ресторанов, выстроившихся вдоль гавани, Эстер учуяла аромат разогретого масла, трав и чеснока. Рот наполнился слюной. Вокруг суетились официанты в свежеотглаженных фартуках, за столиками уличных кафе сидели посетители. Наконец Эстер увидела цветочные горшки. Она нашла то самое место. Ступеньки вели в бар над тату-салоном «Стьерне». Эстер постояла немного. Вспомнила, как взбиралась по этим ступенькам, как потом, спотыкаясь, спускалась на неверных ногах. «Это у нас в крови. Чтобы нас далеко заносило».
— А, к черту, — буркнула Эстер и поднялась в бар.
Бармен-англичанин с вытатуированными на руках синими волнами стоял за стойкой.
— Ну здравствуй, Девятый Вал, — еле слышно проговорила Эстер, садясь на высокий табурет, и стала ждать.
Зал гудел: звяканье бокалов, обрывки разговоров, запахи еды. Эстер покосилась на пустой столик по соседству — за ним сидели те австралийцы, которых она случайно подслушала в свой первый вечер в Копенгагене. Они тогда с детским восторгом обсуждали, куда поедут на выходные. Эстер вспомнила, как жгуче она позавидовала их близости.
Она подняла взгляд — бармен все еще был занят — и раскрыла меню. Сосредоточиться не удалось: в ушах звучала его песня: «Она была рекой, ты — море».
— Что вам предложить? — Девятый Вал, не глядя на нее, протер стойку и разложил подставки под кружки.
Эстер молча подождала, пока он ее узнает.
— Что вам… — начал было он снова и наконец посмотрел на нее. — О, это ты!
— Я. — Эстер еще подождала: не отзовется ли ее тело, как когда-то.
— Налить за счет заведения? Я закончу через полчаса. — Девятый Вал улыбался тепло и легко.
— Знаешь, — Эстер поднялась на ноги; ей до кожного зуда хотелось убраться из этого бара, — ничего не нужно.
Схватив в охапку пальто и сумку, она направилась к выходу.
— Точно? — крикнул ей в спину Девятый Вал.
Эстер, не оглядываясь, помахала рукой.
Оказавшись на улице, она пару раз глубоко вдохнула. Всем телом ощутила облегчение. Спустилась по ступенькам и, почти не раздумывая, свернула в проулок.
У входа в «Стьерне» Эстер остановилась и по очереди заглянула в оба окна. В одном Тала склонилась над женщиной, лежавшей спиной вверх; Тала работала над задней частью ее икры.
В другом окне — в противоположном углу салона, под розовой неоновой цитатой — лежала на кушетке лицом вверх молодая женщина. Женщина смеялась и что-то говорила, а Лилле Хекс наносила татуировку ей на предплечье.
Эстер отступила. Оглядела фасад, свечи, горящие в банках, покачивающуюся вывеску салона. Под вывеской призрачные Абелона, Фрейя и Эрин, взявшись под руки, подначивали друг друга: кто первый? Похихикали — и исчезли. Волоски на шее у Эстер встали дыбом: появилась призрачная Аура, спустилась в салон. Сестра прижимала к груди свой дневник с семью трафаретами и историей о трансформации, которую ей предстоит рассказать. У двери Аура остановилась, что-то тихо произнесла и, сделав глубокий вдох — видимо, чтобы укрепиться духом, — вошла. Эстер обхватила себя за плечи. В душе отозвались неоново-розовые слова Сильвии Плат: «В этой жизни можете носить сердце на коже».
Сдав чемодан в багаж, Эстер прошла досмотр. Ее одежда еще хранила запах пряных сандаловых духов Абелоны: они обнялись на прощание.
— Возвращайся в Копенгаген, в дом Гулль, когда захочешь. Дверь всегда открыта. — Голос Абелоны сорвался. — Не будь как чуждая.
— Спасибо за доброту, — ответила Эстер. — Нет, я не буду как чужая.
Ей вспомнилось, как падал свет в мансардное окно. Вспомнились небо и озеро. И седьмое черное перышко, которое она сунула между «Искусством видеть» и «Огнем в море», которые стояли на книжной полке в гостиной чердачного жилища.
— Ты принесла мне радость, Эстер.
— Спасибо тебе за то, что ты моя родственница, — с трудом проговорила Эстер и обняла Абелону в ответ.
Она устроилась в кафе зала ожидания с чашкой кофе и стала скроллить ленту телефона. Сосредоточиться не получилось. Эстер отложила мобильник и уставилась на людской поток.
Отлеты. Прибытия. Объятия и слезы. Горе и любовь. Одно и то же.
