Восьмая шкура Эстер Уайлдинг полностью

Не успела Эстер запротестовать, как Абелона потянулась к лежавшим на разделочном столе блокноту на спирали и карандашу. Закончив, она вырвала листок из блокнота и вручила его Эстер.

— Спасибо. — Она сунула карту в карман.

Абелона в очередной раз затянулась, задержала дыхание, отвернулась и выпустила дым в окно, после чего оглянулась на Эстер.

— История о Лиден Гунвер — старая грустная сказка, ставшая датской песней. Моя mormor, м-м, бабушка, да, имела обыкновение оставлять Лиден Гунвер розы. Клала цветы к ее ногам. Она говорила, что сказки — они как зеркала, ja? Они показывают нам то, что мы не всегда хотим видеть. Моя mormor, подобно Лиден Гунвер, однажды поверила мужчине, с которым не стоило связываться. Аура любила эту историю.

— И что ей там нравилось?

— Наверное, то, что у моей mormor было что-то общее с Лиден Гунвер. Как и у самой Ауры.

— А у нее было с ней что-то общее?

— Ja. Да ты и сама знаешь. Раз Аура наклеила фотографию скульптуры в дневник. Джек мне сказал. А еще сказал, что ты привезла дневник с собой.

Эстер кивнула. Абелона, судя по всему, ждала от нее подробного рассказа. Эстер поерзала. Ну как рассказать про дневник Ауры? Или о том, как она из-за этой тетрадки оказалась в Копенгагене? Не в силах найти нужные слова, Эстер взглянула на татуированные руки Абелоны и произнесла первое, что пришло ей в голову:

— У Ауры на спине были татуировки — строки из ее дневника.

Абелона вскинула бровь.

— У нее в дневнике семь рисунков, все подписанные, — продолжала Эстер. — И все семь этих строк она набила у себя на спине.

— Семь? — переспросила Абелона.

— Да, а что?

— Я знаю только об одной. — Абелона покачала головой. — И часто думаю об этом.

— О татуировках Ауры?

— Nej[67]. Иногда я спрашиваю себя: может быть, желание сделать татуировку — это что-то, что мы получаем в наследство? Как болезненное воспоминание. Или любовь.

Эстер подумала над словами Абелоны. Женщины, одна за другой, подходили к зеркалу в студии Фрейи, и по их лицам было видно: они открывают себя заново.

— Я никогда не смотрела на дело с этой стороны, — сказала она.

— Ты знаешь, кто такая Гулль? Наша далекая прапрабабка.

— Немного, — призналась Эстер. — Аура интересовалась семейной историей больше, чем я.

Абелона принялась перемывать миски и ложки с остатками теста.

— Гулль первая в нашем роду обрела собственную кожу. Бунтарка, жила в девятнадцатом веке. Переоделась мужчиной, плавала по восточным морям. Вернулась к сестре, тихой Йоханне, с целым собранием татуировок, которые она сделала во время путешествий и которые теперь скрывались под одеждой. У нас история ее татуировок стала семейной легендой. Мама, конечно, вам ее рассказывала.

Эстер смутно помнила, что, когда она была маленькой, Фрейя упоминала о Гулль и ее татуировках, однако Эстер тогда не обращала на эти сказки особого внимания. Зато Аура ловила каждое слово о Йоханне и Гулль. Нахмурившись, Эстер поняла: еще подростком Аура хранила драгоценную историю о прапрабабке, которая по своей воле покинула дом, путешествуя, решила нанести себе на кожу отметины и вернулась домой, скрывая татуировки от всего мира.

Абелона вытерла мокрые руки о передник, и Эстер снова увидела узор татуировки, взбирающийся по ее руке от запястья к локтю; волны вздымались и шли на убыль. Заметив ее интерес, Абелона вытянула руку. Эстер робко придвинулась, чтобы прочитать текст, мелко выписанный на коже волнами.

— «Лучшее лекарство от всех… недугов… соленая вода… Пот… слезы… или море», — вслух прочитала она, и у нее перехватило горло.

— Это из Карен Бликсен[68], — сказала Абелона. — Еще она была известна как Исак Динесен.

Пот, слезы или море. Когда-то Эстер и сама так думала. Пока не покончила с морской водой. После Ауры.

— Моя Кристина любила эти слова, — тихо проговорила Абелона. — Они прозвучали в нашем брачном обете. Мы встретились благодаря морю — плавали в бассейне с морской водой. Зимой там никого, кроме нас, не было. Кристина говорила — это ее лекарство. Но рак был с ней не согласен.

— Да, мама рассказывала, когда мы были подростками. Когда Кристина умерла, она семь ночей зажигала свечи на берегу моря, — тихо проговорила Эстер. — Соболезную.

— Tusind tak[69].

На ветках магнолии, отягощенной весенними бутонами, пели черные дрозды.

— У тебя только одна татуировка? — Эстер старалась, чтобы голос не дрожал. Еще немного — и за горем Абелоны прорвется ее собственное.

— Всего одна. Пока. Но… — Абелона потерла ладони, — я хочу заполнить обе руки. Словами, которые я прочитала и полюбила. Словами, которые писала мне Кристина. Строками из ее любимых рассказов. — Она пожала плечами. — Не знаю. Как захочу, так и сделаю. Тебе за пятьдесят, ты находишь любовь всей своей жизни, и находишь только затем, чтобы через год ее потерять. Если тебе повезло пережить эту потерю, то все становится полухрен.

Эстер не сразу поняла, что хотела сказать Абелона, и сморщила губы.

— Ты хотела сказать — похрен? — уточнила она. — Тебе все становится похрен?

— Угу. Похрен. Именно.

— Где ты берешь такие слова? — фыркнула Эстер.