Аромат, распространившийся по комнатам, манил. Эстер дождалась, когда шаги стихнут, и откинула одеяло. От сладкого печенья, которое она грызла весь день, во рту образовался налет. Войдя в гостиную и увидев глубокую тарелку с ароматным дымящимся супом, а также толстый ломоть хлеба, намазанный блестящим холодным маслом, Эстер тихо взвизгнула. В последний раз она нормально ела еще в самолете. Эстер стала читать оставленную Абелоной записку.
Меня не будет весь вечер, и, когда ты спустишься, я уже уйду. Кристина считала
Эстер послушалась совета. Она взяла ложку и помешала в тарелке: белая рыба, картошка, лук-порей, сельдерей, морковка. Потом обмакнула в суп бутерброд и стала есть, сдвигая в сторону рыбу. Разложив рыбу на подоконнике снаружи, для чаек, Эстер снова легла.
Стоя на следующее утро под душем, Эстер размышляла, чем заняться. Взять дневник Ауры и побродить по Копенгагену? По местам, где бывала сестра? Или сходить посмотреть на университет, где она училась? Куда? Куда лучше всего пойти? А решив, куда отправиться, что она там будет делать? Просто следовать интуиции? А потом? Эстер наблюдала, как ее мысли утекают в слив вместе с мыльной пеной. Она никого не знает, по-датски не говорит, понятия не имеет, как перемещаться по Копенгагену. Велосипед — это, конечно, очень соблазнительно, но она не знает местных правил дорожного движения. А вдруг она упадет? Эстер провела ногтями по нежной коже на запястье, направила на царапины горячую воду, почти кипяток.
После душа Эстер, замотавшись в полотенце, постояла перед открытым гардеробом. Окончательно растерявшись, сбросила полотенце на пол и вернулась в кровать. Снова с головой укрылась стеганым одеялом. Ей вспомнилось утро после свадьбы друзей — утро, когда они с Томом проснулись в кустах бугенвиллеи.
Аура ставит на столик стакан воды, кладет две таблетки парацетамола. Присаживается на кровать и отводит одеяло с лица Эстер.
— Как я ему теперь в глаза смотреть буду? — вопрошает Эстер. — Мы так целовались, что у меня губы распухли. А еще мне в грудь воткнулся шип бугенвиллеи. И у меня пошла кровь, Аура. Кровь. Когда я сидела на нем, мне иногда казалось, что он сейчас отрубится. А потом его вырвало. — Эстер утыкается в руки Ауры. — И брызги попали на меня.
Аура изо всех сил сдерживает смех. Или рвотные спазмы.
— Ну то есть возьми лучшего друга детства, годы сексуальной неудовлетворенности и любопытства, добавь шампанского и самбуки, да еще — ни много ни мало — на свадьбе… Не суди себя строго, Старри. При таких вводных кривой секс в кустах — естественное развитие событий.
Эстер чувствует себя полным убожеством, но все равно не может сдержать смех.
— Я знаю, что буду неоригинальна, — продолжает Аура.
Эстер нетерпеливо стонет:
— Ну?
— Тебе нужно встать. И прогуляться.
— Что-о?
— Я не шучу. Иногда, если хочешь решить проблему, к которой не представляешь, как подступиться, надо для начала прогуляться. Вспомни, как все меняется, когда ты двигаешься. Шаг, потом еще один, потом еще…
Эстер всматривается в лицо Ауры. Когда-то давным-давно, когда они были подростками, она после школы замечала, как сестра в одиночестве бродит вдоль кромки моря.
— Шаг, потом еще один, — повторяет Эстер.
— Потом еще. Не торопясь, понемногу. — В глазах Ауры отражается свет.
Эстер отбросила стеганое одеяло и, буркнув «отлично», встала. Вытащила из гардероба черные джинсы и черный вязаный джемпер. Зашнуровала ботинки. Сунула в сумку дневник Ауры. Взяла в руки поднос, на котором стояли чистые тарелки Абелоны.
— Отлично, — повторила она и открыла фиолетовую дверь.
У подножия лестницы Эстер разжала руку. Она так цеплялась за направляющий канат, что костяшки побелели. Поднос тоже можно было не стискивать с такой силой. Прихожую заливал утренний свет. Лебеди из папье-маше зависли в тихом полете.
Толкнув распашную дверь в конце коридора, Эстер вошла в яркую гостиную. Комнату с открытой планировкой и панорамными окнами в одной стене заливал солнечный свет. Ярко-белые стены, встроенные книжные стеллажи, набитые книгами и документами. Высокие фиговые деревца в горшках, блестящие листья монстеры. Несколько больших кресел, обтянутых бархатом, горчичным и зеленым. Розовый коврик с традиционным датским узором — дома, на кухне у Фрейи, были глубокие тарелки с таким же рисунком. Деревянный журнальный столик родом из пятидесятых. С потолка низко свисали три лампы.
