Восьмая шкура Эстер Уайлдинг полностью

— Мне кажется, есть вопрос получше. Ja. — Абелона подалась вперед. — Я жива, Кристина умерла, и я никогда этого не пойму, но — зачем непременно все понимать? Именно это говорит мне Хильма аф Клинт, когда я смотрю на ее лебедей, лебедей, которых она написала из самой глубины души, из точки, где мы чувствуем, а не знаем или понимаем. Она нарисовала загадку. Ja? Вот она — точка, где сходятся наука и искусство, но за ее пределами есть одна большая неведомая загадка, разгадать которую никому из нас не под силу. Потому что это значит — к счастью или к сожалению, — что возможно все. В этом красота. В этом радость. Я буду оплакивать Кристину до конца жизни. Но я знаю, что однажды рассмеюсь так, что немножко описаюсь. И что однажды я создам произведение искусства, о котором сейчас и помыслить не могу. А еще я люблю людей. Своих друзей. Своих студентов, даже тех, которые зомби. И свою семью. Ту, кто в один прекрасный день является ко мне на порог, затаив дыхание от ужаса и восторга, как птичка, которая вьет гнездо.

— Спасибо. — Эстер улыбнулась и вытерла глаза.

— Двух сестер, наших далеких прабабок, что жили за несколько поколений до нас, разлучил океан. Они так и умерли, не увидев больше друг друга. Прошло много десятилетий, и вот мы с тобой сидим в их доме. Удивительно. Просто чудо. Вот за это чувство я и держусь. Вот почему мне не все равно.

Эстер с благодарностью смотрела на Абелону.

— Думаю, нам пора спать. У тебя глаза слипаются, — сказала Абелона.

Они начали убирать со стола чашки и блюдца, и тут в кармане у Эстер чирикнул телефон.

— Я помою, — сказал Абелона, когда они перенесли все на кухню.

Эстер вытащила телефон и провела пальцем по экрану. Письмо. От Клары Йоргенсен.

Эстер дважды перечитала письмо. Слова Клары вступали в противоречие с образами, которые так и стояли у нее перед глазами. Женщина, которая пишет картины в месте, где нельзя видеть, а можно только чувствовать. Аура наносит на кожу семь историй, однако прячет эти слова от чужих глаз. Их прабабки, Йоханна и Гулль, разлученные браком и переездом на другой конец мира, живут в бесконечной тоске друг по другу. Эстер набрала ответ Кларе и нажала «Отправить».

За окном, через дорогу, садился на поверхность озера клин лебедей. А за несколько километров от них сияли сквозь темное окно неоновые слова Сильвии Плат, написанные на стене тату-салона «Стьерне».

«В этой жизни можете носить сердце на коже»[82].

Фрейя Уайлдинг опустила иглу на пластинку и, закрыв глаза, стала слушать потрескивание. Трепет предвкушения, ожидание голоса Стиви. Tango in the Night. Ударные. Big Love.

Пламя шести свечей замерцало, отразившись в стекле. Фрейя бросила взгляд в окно, на крошечные язычки на фоне ночи. Поднялась убывающая луна — спелая, золотистая. На северном небе, там, где сейчас Эстер, она просто жидкое световое пятно, бледный мазок на полуденной синеве.

Фрейя зажгла седьмую свечу, встряхнула коробок и протянула руки к огонькам. На одном запястье прочертить чернилами, на другом — морской водой. Дожидаясь, когда и то и другое высохнет, Фрейя мерила студию шагами.

В Ракушке царила темнота; когда она выскользнула из кровати, Джек не пошевелился. Накануне вечером он задержался на пробежке дольше обычного, и Фрейя поняла: что-то случилось. Вернулся Джек таким же напряженным, каким уходил.

— Как пробежался? — спросила Фрейя.

— Отлично. — Джек хмурился. — Бегать лучше всего по вечерам. — Невысказанные слова забивались по углам, в щели стен. Как-то вечером, спустя несколько недель после исчезновения Ауры, Фрейя отправилась с мужем на такую позднюю пробежку. И смотрела, как он бегает вдоль линии воды — сначала в одну сторону, потом обратно, как мучительно повторяет один и тот же путь, словно беспокойная собака вдоль забора. Все ищет, ищет.

Когда Фрейя готовилась к серьезному разговору с мужем, ей в голову пришел именно этот образ — Джек на берегу. Вручая мужу стакан воды, она смотрела ему прямо в глаза.

— Что ты от меня утаиваешь?

В последние несколько дней Джек держался до странности тихо, лицо осунулось от тревожности. Пробежки с каждым вечером становились все дольше; Фрейя с трудом удерживалась от комментариев. Таковы были условия их молчаливого договора. Она оставляет ему его вечера: для пробежек, он ей — ее прозрачные утра: для погружения в море.

— Джек, в чем дело?

Избегая ее взгляда, Джек взял стакан.