— Расскажи мне об этих словах, — осторожно попросила Фрейя. — Что это за рисунок, рядом с которым они написаны? Тот, с лебедями?
Аура молчала. Фрейя напряглась: она просит слишком многого?
— Это иллюстрация к одной скандинавской сказке, на которую я наткнулась в университете.
— К одной сказке, — сказала Фрейя, нанося линии на спину Ауры. — Я знаю эту сказку?
— Ее написала в девятнадцатом веке одна женщина. Не братья Гримм и не Андерсен. Так что, скорее всего, — нет, не знаешь.
— Хорошо. — Фрейя старалась говорить беззаботно. — Значит, это иллюстрации к семи сказкам — и твои собственным подписи к этим иллюстрациям?
— Иллюстрации — только три ксерокопии. Остальные четыре — это скульптуры.
— Скульптуры?
— Они для меня много значат. Есть здешние, есть те, что в Дании и в… в других местах.
Фрейя ждала, пока Аура преодолеет свое нежелание говорить, но тщетно. Разговор сошел на нет. Фрейя не пыталась его продолжить. Она сняла трафарет с кожи Ауры, проверила, чтобы новые строки располагались точно под прежними и соответствовали изгибу плеч.
— Я написала их для храбрости, — внезапно сказала Аура. — Эти семь строчек. Чтобы вернуть силу и свободу в истории, которые эти рисунки и скульптуры рассказывают о женщинах и девушках. Об их телах. Об их желаниях. И о том, как мир их наказал.
Фрейя замерла. Перечитала слова, которые въелись в кожу дочери и к которым она прибавила четвертую строку — она уже готовилась ее вытатуировать.
«Кем бы ты стала, если бы случайно не оказалась на берегу?»
При взгляде на татуировки Ауры на глаза Фрейи навернулись слезы: она все поняла. Аура писала у себя на коже собственную историю. Она больше не хотела прятаться.
— Семь историй. О семи женщинах, жизнь которых навеки изменила вода. — У Ауры дрогнул голос. — Как и мою.
Фрейя проглотила комок в горле и прошептала:
— Аура, я столько…
— Три строчки я нанесла в Копенгагене. И хочу, чтобы ты нанесла четыре оставшиеся. Тогда они будут окончены. Тогда она произойдет.
— Что — она?
Аура посмотрела на мать:
— Трансформация.
Фрейя сделала глубокий вдох и сжала ногу дочери рукой в перчатке. Перехватила тату-машинку поудобнее.
— Готова?
Аура собралась с духом. Кивнула.
Фрейя подвела иглу, чувствуя, как сокращаются мускулы под кожей дочери. Молчание заполняли жужжание тату-машинки и голос Стиви Никс.
— Почему семь? — спросила Фрейя немного погодя.
Аура оглянулась на нее и почти безмятежно улыбнулась: боль и адреналин делали свое дело.
— Семь татуировок, семь правд, сброшенные, как тюленья кожа. Они — мой постскриптум. К тому периоду моей жизни. История о том, как я искала свой путь. С того самого дня.
Игла звукоснимателя перескакивала с дорожки на дорожку, мелодия заикалась. Фрейя пришла в себя: оказывается, она задремала на кушетке. Ощущение, что Аура здесь, исчезло. Небо в окне студии начинало светлеть: крапчато-серая шкура рассвета, еще не залитая золотом.
Фрейя села. Чернила и морская вода на запястьях давно высохли. Она встала и задула свечи.
— Эстер, — прошептала она сквозь дым. В безопасности ли она сейчас? А в следующую минуту? Была ли она в безопасности прежде? За окном, окрашивая море красным, поднималось огненное солнце. —
Вот и вторая дочь покинула дом. Стала недосягаемой.
Тошнотворно знакомое чувство.
Эстер проснулась от спазмов в желудке. Поясница тоже болела. Эстер вылезла из кровати и побрела в ванную, где принялась рыться в сумочке с туалетными принадлежностями в поисках тампонов и обезболивающего. Приняла две таблетки. Надо было взять с собой грелку — хоть обычную, хоть электрическую. Эстер снова легла. Боль понемногу начинала проходить, и тут зазвонил телефон. Эстер зашарила пальцем по экрану. Когда она сообразила, что случайно приняла звонок, было уже поздно.
— Эстер?
— Здравствуйте. — Плохо соображая, Эстер отбросила одеяло, вгляделась в экран и тихо выругалась: она ответила на видеозвонок. — Эрин? — Эстер постаралась, чтобы голос прозвучал не слишком удивленно.
— Прости, что разбудила. У нас полдень.
— Полдень? — тупо переспросила Эстер. Потом сознание прояснилось, и она села. — Значит, ты все знаешь.
— Знаю.
— Тебе папа сказал, что я здесь?
— Фрейя.
— И мама знает? — Эстер заговорила громче.
— А ты что думала? Что ты соберешься на другой конец света, а отца просто попросишь не говорить маме? — Голос тетки был решительным, но добрым. — Я бы тоже хотела знать, что ты улетаешь, знать в тот день, когда возила тебя в мастерскую за пикапом.
Эстер промолчала, избегая смотреть на экран, где была Эрин.
— Но, — продолжала та, — могу понять, почему ты решила не распространяться о своем решении.
Эстер колупнула кожу возле ногтя и не сумела удержаться от вопроса:
— И что мама сказала?
— Тебе не кажется, что об этом лучше поговорить с ней?
Эстер снова промолчала. Эрин налила себе чаю и перешла в гостиную.
— Так как ты там? Чем сегодня займешься?
— Черт! — Эстер все вспомнила. — Я же в половине второго обедаю с Абелоной.
— Тогда беги.
