Ещё вспоминаю скепсис авторитетного немецкого коллеги по поводу вмораживаний судов в лёд (дело было перед одним международным дрейфом, включавшим вмораживание ледового судна) – якобы судно слишком сильно влияет на льдину (например, двигатель надо включать, да и вообще это огромный объект), и она неизбежно будет ломаться. Сейчас кажется, что был он абсолютно прав. Но что в том дрейфе, что сейчас, мы успели как-то поработать, собрать некоторый ценный материал – может, это и есть норма для дрейфующих станций? Ещё думаю про пафос этой экспедиции – понятно, что новости про нас меркнут на фоне всего остального, но тем не менее. Многие отряды работают вполне полноценно, гидрологи даже ходят в свою палатку зондировать. Обидно, что мы, с нашей независимостью от льдины, работать не можем вообще. Опять возникла мысль, что мы раньше запланированного времени закончим дрейф и все поедем по домам. Ещё, в контексте того, что мы покинули хребет Ломоносова, думаю: а что, если мы очень рано приплывём в Гренландское море, где наш дрейф должен закончиться? Может, тогда никакой ротации и не будет, скажут всем ждать окончания? Но сейчас посмотрела на карту – до этого моря ещё далеко. В общем, на ночь записала сюда примерно всё, что меня беспокоит, все паникёрские мысли, над которыми, надеюсь, скоро буду смеяться.
Озадачена вопросом натуры для акварели: что рисовать? Сделала композицию из нитриловых перчаток, голубой тряпки, пустой бутылки и синей книги и думаю – неужели я обречена рисовать предметы своего быта? В голове возникла идея проекта – рисовать предметы, которые мне принесут люди, этакое рисование на заказ. Интересно, что они захотят зафиксировать, почему? Записываю, потому что опять сомневаюсь, что осуществлю.
Сквозь сон слышала трение льда о корпус – это означает веселье в плане ледовой обстановки. Тем не менее сегодня утром всё было как обычно в те дни, когда я встаю рано: завтрак, потом апельсин в каюте и сериал, с девяти до десяти – дорожка. На завтраке разве что стрёкота цикад не было – вчера праздновали переход восемьдесят четвёртого градуса (сейчас, правда, мы двинули немного на юг), да и в меню блины – а это сомнительное удовольствие, их невозможно есть, не запивая литрами жидкости. После дорожки я оделась и пошла гулять с камерой. Гулять по палубе, конечно же. Это того стоило – с вертолётной площадки увидела, что и с левого, и с правого борта вода, трещины разошлись. У кормы тоже длинный след из чистой воды во льду, как после ледокола. Не знала, что и думать, постаралась пока запечатлеть (пришлось включить ISO повыше, ночь же, на небе полная луна). Пожалела, что не выходила гулять каждый день, с тех пор как появились трещины, – могла бы сама проследить динамику. Пришла в лабораторию скидывать фотографии в сеть и встретилась с химиком, которая сказала, что это всё-таки произошло только в эту ночь. Узнала, что есть ещё одно место – «балкончик», с которого можно посмотреть на то, что происходит за кормой. Немедленно пошла туда. На состояние льда у кормы я посмотрела – опять наполовину вода, но гораздо интереснее было погулять по новым местам – хорошо, что такие ещё есть для меня.
Тут меня ждал совсем неожиданный опыт – я сходила на выставку. В глубине коридора наверху ангара висела большая красная палатка, блестящая глянцем в холодном белом свете. Я не могла не оценить экспозицию: по краям коридора низкие коробки и ящики со спасательным оборудованием, а в центре – она. Это палатка, которую продырявило ветром, её развесили здесь на просушку и чтобы заклеить дыры потом. Пройдя дальше, нашла боксёрскую грушу с водой, рядом перчатки. Порадовало, что есть здесь и скрытый уголок для боксёра-любителя, о котором я узнаю только сейчас.
