Первый день в каменной клетке оказался самым тяжелым. Корди тихо плакала, съежившись в комок и забившись в самый угол. Глаза быстро забыли солнечный свет, но пальцам была нужна хоть какая-то работа. Корди машинально рвала на части шнурки своих форменных ученических ботинок и опомнилась лишь тогда, когда превратила их в груду бесполезных обрывков. Повинуясь наитию, она распустила волосы и начала сплетать их в хвосты. Это почему-то принесло ей глубокое удовлетворение. Ученицам Академии дозволялась лишь одна прическа — с одним-единственным хвостом, стянутым ровно посередине, раз и навсегда предусмотренной длинны. Это было похоже на месть миссис Уирлвинд, старухе с бескровным рыбьим лицом, и каждый неуставной хвост казался Корди звонкой пощечиной. Бессмысленная месть сидящей в тюремной камере девчонки. Но Корди не могла остановиться. Опомнилась она лишь после того, как количество хвостов перевалило за дюжину. Не все они были одинаковы, многие из них торчали вкривь и вкось — все-таки ей приходилось завязывать их в полной темноте — но Корди была довольна. Это помогло на какое-то время забыть о том, где она и как здесь очутилась. А ей хотелось это забыть.
На пятый день она почти привыкла к этому новому миру и даже стала находить, что он не так уж и страшен. Просто здесь были свои правила, как в том, предыдущем, по-своему неприятные, с которыми приходилось смириться. Но были и положительные стороны. Каменной крепости рыбина ей нравилась больше безвкусных бисквитных пирожных в Академии, а кроме того, здесь она доставалась каждый день, а не раз в год — несомненное преимущество.
Возможно, в конце концов она окончательно привыкла бы к этому месту, как привыкла к хриплой ругани охранников за стеной, звону цепи и вечному холоду каменного мешка. Но на шестой день дверь открылась слишком рано, по подсчетам Корди, на добрый час раньше положенного обеда. Услышав шаги в коридоре, она вскочила, неловко уронив щербатую глиняную кружку, свой единственный столовый прибор. Это были шаги не охранника, тяжелые, гремящие, медлительные, чьи-то другие — за проведенное в темноте время ее слух необычайно обострился.
Это и в самом деле был не охранник. Это был взрослый господин в вельветовом сюртуке строгого покроя и новеньком цилиндре. Света масляной лампы, которую он нес в руке, было вполне достаточно, чтоб убедиться — в этот мир, состоящий из камня и темноты, он попал случайно, поскольку не относился ни к его сторожам, ни к его обитателям.
Он и пах не так, как пахли здесь все вплоть до главного надзирателя, чем-то легкомысленным и цветочным. Забившись по привыке в угол, Корди настороженно наблюдала за тем, как он идет вдоль решетки. Может, это капитан корабля, которому суждено отвезти ее на плантации сахарного тростника? Но нет, решила она, на небохода он походил менее всего. От тех никогда не пахнет цветочным одеколоном, да и цилиндры в небесном океане не в чести.
— Мисс Кордерия Изидора Тоунс? — осведомился господин, щурясь. Ему, привыкшему к яркому солнцу Эклипса, нелегко было разобрать что-то в полутьме, — Сырная Ведьма?
— Угу, — только и выдавила Корди.
— Хорошо, — он улыбнулся, но как-то вяло, словно по привычке, — Знаете, у вас богатая биография. Неполных двенадцать лет, а заслуг уже хватит на пятерых каторжников. Обвинения почти в дюжине краж со взломом, нарушение общественного порядка, причинение побоев…
Последнее он произнес с неуверенным смешком, точно не доверял бумаге, которую держал в руках. А зря — Корди с удовольствием вспомнила визг миссис Мак-Херринг, которой она вцепилась ногтями в напудренное лицо, и треск, с которым портрет какой-то царственной особы в тяжелой раме соприкоснулся с головой госпожи ректора… К сожалению, это приятное во всех смыслах воспоминание было скрыто другим, ужасным и тяжелым. Воспоминанием о том, как она, шатаясь, поднимается на ноги в кабинете миссис Уирлвинд, не зная, как здесь оказалась, как чувство чего-то непоправимо жуткого жжет в груди, будто что-то там сломалось, лопнуло, вышло из строя…
Видно, от этого жуткого воспоминания лицо ее исказилось, потому что господин в цилиндре немного смягчился и убрал лампу, чтоб свет не бил в глаза.
— Нда-с, госпожа юная ведьма, попали вы в переплет, — заметил он, подходя к решетке почти вплотную, — Вас ведь известили о том, что судья приговорил вас к четырем годам исправительных работ?
Корди известили. Но она сама еще не знала, какие чувства вызывает у нее эта мысль. Когда тебе двенадцать, четыре года, треть от всей твоей жизни, кажутся какой-то бездонной пропастью, к которой и подступиться-то страшно…
