— Наверно, вы полагаете, что каледонийская каторга сродни работе на огороде в вашей Академии? — миролюбимо поинтересовался гость, — Если так, смею заверить вас в обратном. Ни один из известных мне каторжных островов не предполагает веселого времяпрепровождения. Могу немного вас просветить относительно тех мест, где вам, вероятно, придется провести весь отпущенный срок. Остров Лайон, например, всегда был ужасной дырой. Там дуют такие сырые ветра, что одежда никогда не высыхает, а добрая треть жителей страдает от анизакидоза[113]. А вам придется по четырнадцать часов в день трудиться на полях с ульвой и спирулиной[114], изнемогая от усталости и голода. Или, может, вам угодно на Трайбл? Климат там куда мягче, это верно, да и от метрополии недалеко. Правда, придется с рассвета до глубокой ночи трудиться на местной верфи, конопатя швы и дыша едкими испарениями. Трое из десяти детей после Трайбла остаются калеками на всю жизнь. Нравится вам подобная перспектива?
Корди молча покачала головой. Перспектива ей не нравилась. Единственное, что утешало — хоть там она будет вдалеке от наставниц с их постными рыбьими лицами, от угнетающего скрипа мела и затхлости Академии. Она еще не успела привыкнуть к тому, что Академия для нее навеки стала чужим миром, словно мгновенно поднялась на высоту в пятьдесят тысяч футов. Она больше не ведьма. И пользы от ее дара не больше, чем от подзорной трубы со стеклышками вместо линз. Эта мысль давила гораздо сильнее, чем окружающий ее холодный камень, отравляла изнутри, изматывала и без того истощенную душу.
Но если господин в цилиндре расчитывал на то, что несколько дней в каменном мешке сломают ее, то еще не знал, с какой рыбкой столкнула его Роза. Корди презрительно усмехнулась, ощутив на губах привкус жженого сахара.
— Уж там-то, по крайней мере, будет веселее, чем здесь…
Господин в цилиндре поморщился. Устало, как морщились обычно наставницы, сталкиваясь с непрошибаемой детской глупостью.
— Не надо дерзить, это не принесет тебе пользы. Ты думаешь, что легко отделаешься, да? Что переживешь как-нибудь эти четыре года, а потом вернешься, свободная как облако? Начнешь новую жизнь? Чего-то добьешься? — человек с лампой в руке тоже улыбнулся, но как-то вяло. От такой улыбки, должно быть, во рту отстается лишь привкус подгоревших сухарей, — Нет, мисс Тоунс. Вы даже не представляете, как каторга ломает людей. Эти четыре года покажутся тебе вечностью, а когда они наконец подойдут к концу, ты уже ничем не будешь похожа на себя сегодняшнюю. Ты будешь обломком кораблекрушения, вышвырнутым во взрослую жизнь, точно так же, как тысячи тех, что прошли этим путем до тебя. На каторге стареют рано. В восемнадцать ты будешь похожа на сорокалетнюю. Скрюченная от непосильной работы спина, обмороженная серая кожа на лице, ужасные боли от артрита, кровоточащие десна из-за выкуренных водорослей… Знаешь, я ведь видел сотни таких.
Корди еще сильнее забилась в свой угол, не понимая, что это бесполезно. Для слов господина в цилиндре решетка не была серьезной преградой.
— Но гораздо раньше тела каторга калечит душу, — задумчиво обронил тот, даже не глядя на ведьму, — Разрушает изнутри. Ты станешь злобной, отчаявшейся, ядовитой, как кубомедуза[115], жалкой… Думаешь, после каторги легко начать новую жизнь? Но тебя не возьмут ни в прачки, ни в кухарки. Ты пойдешь тропою, которая протоптана поколениями каторжниц до тебя — прямиком в портовый бордель. Если повезет, умрешь в тридцать лет от чахотки. Или тебя пырнет ножом какой-нибудь подгулявший небоход.
Господин в цилиндре говорил спокойно, почти равнодушно, рассеянно ковыряя ухоженным ногтем ржавую решетку. Он не пытался ее запугать, поняла с ужасом Корди, ему в этом не было нужды. Оттого, должно быть, он и выглядел столь жутко.
— Мне тебя жаль, Сырная Ведьма, — внезапно произнес он, опускаясь на корточки перед решеткой, — Ты поплатишься за свои шалости бестолковой, но юной головой. Чего ты дрожишь? Ах, холодно? Ты еще не знаешь, как бывает холодно. Тех, кому везет меньше всех, отправляют на Дэринг. Знаешь, где это? Восемнадцать тысяч футов высоты. Там так холодно, что замерзает даже смазка. А еще там высотная болезнь, которая убивает половину арестантов в первую же неделю. Как тебе такое? Ладно, не буду пугать. Может, ты и молодая, но явно не дура, а? Дур в Академию Эклипса не берут, это мне известно доподлинно. Вы хотите что-то у меня спросить?
— Кто вы?
— Кто я? — господин в цилиндре мягко улыбнулся, словно этот вопрос его позабавил, — Впрочем, откуда вам знать. Скажем так, я не из здешних рыбешек. И не с Эклипса. Вам когда-нибудь приходилось слышать про Адмиралтейство Каледонии?
Корди неуверенно кивнула.
— Да.
— Хорошо. Я в некотором роде имею к ней отношение, хотя мой… отдел редко упоминают вслух. Скажем так, я работаю над самыми разными, но очень важными делами. Делами Короны, если вы понимаете меня, мисс Тоунс. И в этот раз эти дела привели меня к вам.
