Воспарить к небесам полностью

— Когда я говорю, что потеряла разум, — прошептала я, а он смотрел на меня сверху вниз. — Я действительно его потеряла, Микки. Я чуть не сошла с ума. Мне было больно, и я хотела, чтобы им тоже было больно, поэтому я заставила их страдать. Старалась изо всех сил. Использовала любую возможность, а если этих возможностей не было, я их создавала. Я не делала того, что должно, не прочувствовала боль, чтобы пережить ее ради себя и детей. Я носилась с ней, как с ребенком, подпитывалась ею и вела себя эгоистично, бездумно и, что хуже всего, злобно.

— Он трахался и обручился с другой женщиной, пока был женат на тебе, детка. Опять же, ты имела на это право, — сказал мне Микки.

— Целых три года? — спросила я.

Он даже не моргнул.

— А есть ли ограничение по времени для того, чтобы злиться из-за предательства?

— Дети все это видели, Микки.

На это он ничего не ответил.

У меня сжалось сердце, но я должна была продолжить.

— Я должна была защищать их от этого. Не могу сказать, что это происходило часто. Но и не редко. Такое случалось на школьных мероприятиях. Когда Конрад забирал детей. Когда их забирала я. Они не должны были этого видеть. А то, чего они не видели, они слышали. Я потворствовал тому, чтобы найти способ достать Конрада и Мартину, смутить, выместить на них свою боль. Я ходила к Конраду в клинику. Ходила в больницу, где работала Мартина. Я хотела, чтобы все знали, что это за люди. В конце концов, дурой оказалась лишь я одна.

— А как твои дети узнавали о том дерьме, что они не видели? — спросил Микки.

— В конце концов, по мере того как Конрад добивался все большей и большей опеки, он рассказывал им. До того, как они приехали сюда, они были достаточно взрослыми, чтобы поговорить с судьей и решить, с кем хотят жить. Я сделала так, что со мной они жить не захотели. — Рот Микки сжался, и он процедил: — Он не должен был этого делать, Эми.

— Я не должна была давать ему оружие для этого, Микки, — ответила я и покачала головой, глядя на его плечо, понизив голос и признавшись: — Не думаю, что ты понимаешь, насколько все плохо выглядело. Какими безобразными были мои поступки. Мелочными и глупыми. У него не было другого выбора, кроме как сдвинуть дело с мертвой точки, и, в конце концов, переехать через всю страну, чтобы обезопасить семью от моего безобразия.

Когда Микки ничего не сказал, меня охватила паника.

Я подняла на него глаза и настойчиво заверила:

— Знаю, это безумие. Но я уже не такая. Любая мать уяснит для себя урок, когда у нее отнимут детей. Я его уяснила, Микки. Я упала на дно колодца страданий, обхватила себя руками и позволила себе утонуть в нем, желая затащить туда вместе с собой всех. И затянув туда детей, я пошла на крайность. Я не заслуживала их, потому что ни одна хорошая мать не вела себя так, как я. Но как только Конрад и Мартина переехали сюда и забрали с собой детей, я поняла — что-то должно измениться. Я дала им месяцы, так как виделась с детьми один уик-энд в четыре недели, чтобы дать им отдохнуть от меня. Я планировала переехать сюда, наладить отношения с детьми, исцелить свою семью, чтобы обеспечить детям нечто безопасное и здоровое. Так что я сошла с ума, но многое для себя уяснила. Я поняла, что это была не я. Это был кто-то другой. Но не я.

Когда я замолчала, а он продолжал бесстрастно смотреть на меня сверху вниз, я повернула голову и посмотрела на море, зная, что он считает меня психованной сучкой, ужасной матерью, и если между нами что-то пойдет не так, то и с ним произойдет то же самое.

А я жила прямо через дорогу.

Как я и предполагала, когда он узнает обо мне самое худшее, это станет нашим началом и нашим концом.

Я стиснула зубы, чувствуя, как наворачиваются слезы, но не винила его.

Это не означало, что мое сердце не истекало кровью.

— Ты закончила? — деловито спросил он.

Мои глаза метнулись к нему.

— Да, — неуверенно ответила я.

— Воспитываться нянями, — как-то странно заметил он.

— Прошу прощения?

— Когда ты росла, родители тебе чему-нибудь учили?

Я знала, о чем он спрашивает, покачала головой, но сказала:

— Ну, они учили меня, что я должна вести себя соответственно, что в данном случае было оправданием всей моей защиты, потому что они также учили меня, что, если ты Борн-Хэтуэй, то должна требовать, чтобы с тобой обращались намного лучше, чем Конрад обращался со мной.

— Борн-Хэтуэй?

— Фамилия мамы — Борн, — сказала я, а затем неохотно продолжила. — Как в компании «Борн-Тран Фрахт энд Шиппинг».

Его глаза слегка расширились, руки конвульсивно обхватили меня, прежде чем он посмотрел поверх моей головы, и вздохнул.

Он слышал о «Борн-Тран».

Не удивительно.

— Нефть и судоходство, — пробормотал он.

Второй удар.

У меня было такое чувство, что третий окажется пределом.