Воспламеняющая полностью

– Мне очень жаль, – сказала Чарли.

– Когда я очнулся, они меня взяли. – Рейнберд уже углубился в царство полного вымысла. На самом деле его под капельницей отвезли в Сайгонский госпиталь. – И отказывались меня лечить, пока я не отвечу на их вопросы.

Дальше следовало действовать осторожно. Если он справится, то определенно достигнет поставленной цели. Рейнберд это чувствовал.

Он возвысил голос, полный недоумения и горечи.

– Вопросы, все время вопросы. Они хотели знать о передвижениях войск… материально-техническом снабжении… действиях мобильной пехоты… обо всем. Они ни на минуту не оставляли меня в покое. Наседали и наседали.

– Да. – Голос Чарли звенел от эмоций, и сердце Рейнберда забилось еще радостнее.

– Я продолжал говорить им, что ничего не знаю, ничего не могу им сказать, что я – всего лишь паршивый рядовой, один из многих с ранцем на спине. Они мне не верили. Мое лицо… боль… я ползал на коленях и просил сделать мне укол морфия… они отвечали – после… после того, как я им все расскажу, мне дадут морфий. Меня отправят в хороший госпиталь после того, как я им все расскажу.

Теперь напряглась рука Чарли. Она вспомнила холодные серые глаза Хокстеттера, указывающего на стальной поднос со стружками. Я думаю, ты знаешь ответ… Если ты это зажжешь, я прямо сейчас отведу тебя к отцу. Ты увидишься с ним через две минуты. Сердцем она тянулась к этому человеку с изуродованным лицом, этому взрослому, который боялся темноты. Она подумала, что может понять, через что ему пришлось пройти. Она знала его боль. И в темноте заплакала, жалея его и, отчасти, себя… Заплакала впервые за последние пять месяцев. То были слезы боли и ярости за Джона Рейнберда, ее отца, мать, себя. Слезы – они горели и жгли.

И катились недостаточно тихо, чтобы их не уловили уши-радары Рейнберда. Ему пришлось приложить усилие, чтобы подавить еще одну улыбку. Да, зубило входило все глубже. Попадались легкие орешки и крепкие орешки, но не существовало невскрываемых орешков.

– Они просто мне не верили. Наконец меня бросили в земляную яму, где всегда царила темнота. Это была маленькая… комнатка, с торчащими из земляных стен корнями… и иногда я видел солнечный свет в девяти футах над головой. Они приходили… их командир, как я понимаю… и он спрашивал, готов ли я заговорить. Он сказал, что, сидя в яме, я побелею как рыба. Что на лице начнется заражение, начнется гангрена, она проникнет в мозг и пожрет его, я рехнусь, а потом умру. Он спрашивал, не хочу ли я вылезти из ямы и вновь увидеть солнце. Я его умолял. Я клялся именем матери, что ничего не знаю. Они смеялись, закладывали яму досками и насыпали сверху землю. Меня словно хоронили заживо. Темнота… была такой же…

Он всхлипнул, и Чарли сильнее сжала его руку, чтобы напомнить, что она рядом.

– От ямы отходил короткий тоннель, длиной футов семь. Мне приходилось на корточках ползти до конца, чтобы… ты понимаешь. Воняло ужасно, и я не мог не думать о том, что так и останусь в темноте, задохнусь от запаха собственного гов… – Он застонал. – Извини, детка. Такое нельзя рассказывать ребенку.

– Все нормально. Если вам от этого легче, все нормально.

Рейнберд задумался, потом все-таки решил продолжить.

– Я провел в яме пять месяцев, прежде чем они обменяли меня.

– А что вы ели?

– Они бросали мне тухлый рис. Иногда пауков. Живых пауков. Больших пауков… как я понимаю, древесных. Я гонялся за ними в темноте, убивал и ел.

– Господи!

– Они превратили меня в животное, – сказал он и помолчал, тяжело дыша. – Тебе здесь получше, чем мне там, но по большому счету это одно и то же. Крыса в ловушке. Как думаешь, они скоро включат свет?

Она долго не отвечала, и он испугался, что перегнул палку.

– Это не важно, – произнесла наконец Чарли. – Мы вместе.

– Это да, – согласился он и тут же торопливо добавил: – Ты им не скажешь, правда? Они уволят меня за то, что я тебе наговорил. Мне нужна эта работа. Когда ты такой урод, тебе нужна хорошая работа.

– Нет, я им ничего не скажу.

И он почувствовал, как зубило продвинулось еще немного. У них появился общий секрет.

Теперь Чарли была у него в руках.

В темноте он думал о том, что испытает, когда его пальцы сомкнутся на ее шее. В этом заключалась его цель, а вовсе не в их глупых опытах и детских играх. Сначала она… потом, возможно, и он сам. Она ему нравилась, действительно нравилась. Возможно, он даже влюбился в нее. Но придет время, когда он отправит ее в мир иной, неотрывно глядя ей в глаза. А потом, если ее глаза подадут ему сигнал, которого он ждал так долго, он скорее всего последует за ней. Да. И тогда они войдут в настоящую тьму вместе.

Снаружи, из-за запертой двери, доносились звуки суеты, то удалявшиеся, то приближавшиеся.

Рейнберд мысленно поплевал на руки и вновь взялся за дело.