Главврачом госпитали был Дмитриев, врач-хирург, который оперировал меня в Прилуках. Он хорошо относился к раненым и работал в госпитале из-за жалости к ним.
Утром я познакомился некоторыми ранеными и нашел земляков. Одного из Шепетовки, одного из Изяславля, а еще двух евреев из Старо-Константинова. Они не захотели поменять свои фамилии. Я же назвался Иванюком Иваном Дмитриевичем / Под этим вымышленным именем я прожил четыре года /.
Через несколько дней здоровых и легкораненых начали перегонять в центральный лагерь в г. Кременчуг. Я не хотел уходить отсюда, надеясь на более легкий побег. И когда всех нас выгнали на площадь для отправки, я зашел в барак-госпиталь и сказал, что, мол, меня сюда направил Дмитриев. Мне поверили и разрешили занять свободное место.
На протяжении месяца все дни были похожи друг на друга, как близнецы. По утрам приносили похлебку и хлеб — четвертушку килограммового кирпичика, то есть 250 гр,, на шесть человек. Наша «шестерка» была спокойная, никогда не возникало конфликтов. Среди нас был учитель, украинец из Херсона, примерно лет 40. Он пользовался у нас большим авторитетом, потому ему доверяли делить хлеб. Он аккуратно разрезал хлеб на шесть равных частей, один из нас отворачивался, а «херсонец» спрашивал, кому дать кусочек, на который он положил руку, а тот отвечал, называя имя.
В других» шестерках» часто ругались и даже дрались, ибо не всегда удавалось точно разрезать хлеб, а каждый хотел получить больший кусок.
Была у нас и такая «работа» — малоприятная, но весьма необходимая. Мы выходили на улицу, снимали рубашки и убивали вшей, которых немало было на одежде…
Знакомых я не встречал и был рад этому. Но однажды ко мне подошел сослуживец по Славутскому лесозаводу Григории Николайчук / мы оба были членами заводского бюро комсомола /. Он, конечно, назвал меня Шмуль. От неожиданности я вздрогнул, как будто он ошпарил меня кипятком. Сразу понял: мне угрожает опасность!
Я отвел Николайчука в сторону, чтобы не слышали наш разговор, и объяснил, что я здесь скрываюсь под вымышленным именем.
— А зачем нужно было менять имя? — усмехаясь, сказал Николайчук. — Тебе гораздо больше подходит еврейское имя Шмуль, чем русское Иван!
Подумал: а ведь этот парень в любую минуту может донести немцам, кто я есть на самом деле. Необходимо было что-то придумать…
И вот однажды, когда Николайчук спросил, не боюсь ли я, что он донесет начальству лагеря обо мне, я был готов к этому вопросу и решительно ответил:
— Что ж, иди к немцам, докладывай им, что здесь, в госпитале, еврея обнаружил, а я расскажу, каким ты был на заводе активным комсомольцем — даже в большевистскую партию собирался вступать…
Николайчук с тревогой посмотрел на меня. А потом сказал:
— Можешь не опасаться, я не пойду доносить на тебя.
— Надеюсь, что мы оба будем благоразумными. Мы оба находимся в одном лагере, нам обоим угрожает опасность…
Что и говорить, мы оба боялись друг друга, а потому старались не встречаться. А в конце октября немцы решили отправить всех выздоравливающих в Кременчуг /Поговаривали, что, будто, оттуда всех отпускают по домам…/ и я узнал, что Николайчук рвался туда. А в мои планы другой лагерь не входил…
Когда нас построили на площади для отправки, я незаметно ушел в другой барак с тяжелоранеными и спрятался там. Колонну отправили. Григория я больше не видел никогда. Уже после войны, вернувшись в Славуту, я справлялся о его судьбе. Мне ответили: на все запросы был один ответ, что Николайчук пропал без-вести. Больше я никого из знакомых не встречал до конца войны.
…Оставшись в госпитале, я стал помогать санитарам ухаживать за ранеными. Однажды я вышел из барака на улицу и увидел немецкого часового, который стоял по ту сторону проволоки, напротив дверей. Он остановил меня и на ломаном русском языке спросил: «Ты иуда?» Я, конечно, ответил, что нет. Тогда он приказал:
— «Скажи слово «кукуруза»
Видимо, кто-то научил немца, что евреи, нe могут выговорить это слово, не картавя. Я же произнес, не картавя. Часовой отпустил меня. Едва я отошел на несколько шагов, как услышал резкую команду:
— «Хальт!» / «Стой!» — по-русски /. Вздрогнув, я оглянулся. Увидел, что немецкий часовой остановил другого человека. Тот ответил на ого вопрос, картавя. Солдат тут же пристрелил пленного.
Шло время. 5-го ноября я и еще один раненный, с которым мы подружились, решили совершить побег. Мы нашли место, где была маленькая ложбинка, а потому сетка между рядами проволоки располагалась довольно высоко над землей — под ней можно было пролезть и выбраться на волю. Бросили жребий, ему выпало идти первым. Когда стемнело мы пробрались к намеченному мосту. Мой товарищ полез под сетку, но, торопясь, сделал неуклюжее движение и чуть-чуть задел за проволоку. Сторожевые собаки услышали этот звук и залаяли. Тут же на вышке включили прожектора и яркий свет залил это место. Конечно, немцы увидели моего товарища, пытающегося пролезть под проволокой, и открыли прицельный огонь из пулемета…
