К вечеру, я добрался до небольшой деревушки, там попросился на ночлег. Меня приютили, накормили, а старик, хозяин дома, попроси побыть здесь несколько дней, чтобы помочь ему заготовить солому и бурьян, которые использовались, как топливо. Я согласился, но долго находиться в этой деревне, не хотел — нужно было подальше уйти от совхоза.
1-го декабря, я дошел до поселка, который носил название «Хутор Шевченко». В полдень, на улице встретил парня, который чем-то понравился мне. Разговорились. Понял, что он такой же, как и я… Рассказал ему, что я бежал из лагеря. Это был первый человек, с которым я открыто беседовал о пережитом. Но, все же, назвался Иваном, родом из Челябинской области. Это — скорее по привычке, чем из опасения, что парень может продать меня. А ого звали Петром, был он родом из Орловской области.
Петя посоветовал мне остаться в поселке до весны, а там видно будет, что делать дальше. Сообщил, что здесь живут еще три бывших пленных, сбежавших из лагерей, — Коля Зубков с Кубани и двое парней из Армении, Миша и Коля. Мой новый товарищ привел меня в дом, где жила Мария Леонтьевна Аликанова. Ей было 32 года, а сыну ее, Ванюшке — 7 лет. Так мы стали жить вместе — два Ивана и Мария…
У хозяйки дома мужа не было. В 1938 году ушел он в армию и к семье потом не вернулся: видать, где-то в России женился. Мария была невысокого роста, энергичная, работящая, аккуратная и добрая по натуре, В 1922 году семья ее — родители, старшая сестра и двое братьев — приехала сюда из Орловской губернии — спасались от голода, царившего там. Родители давно умерли. Сестра Елизавета, с семьей и старший брат Володя, слепой с детства, жили в этом же селе, и младший брат Иван ушел на фронт. В 1931 году после раскулачивания одной семьи им достался дом, теперь в нем жил Володя. Мария не смогла поладить с ним, ушла с сыном. Сняла комнату с отдельным ходом у хозяйки, у которой и картировал Петя…
В комнате была русская печь. На ней спали Мария с сыном, а я на кровати,
Сначала я жил здесь, как квартирант, потом на правах хозяина. Перебрался спать на печку к Марии с сыном: в комнате было холодно.
Я поправился, окреп, постепенно привык к обстановке. Люди в селе были, в основном хорошие, староста — Степан Сашковский, бывший учитель — человек добродушный, доброжелательно относился к нам. Я подружился с людьми, пошел работать в колхоз.
Однажды Мария познакомила меня со своим старшим братом, это был странный человек, сварливый и неуживчивый с людьми. Он ходил по деревне, опираясь на палку, во все, как говорится, «засовывал свой нос» — постоянно ворчал на односельчан, ругал их. Елизавета, старшая сестра, готовила для него пищу: он приходил к ной обедать. Иногда, когда брат, не приходил к ней, она кого-то посылала к Володе с едой. И вот в январе, в один из дней, Роман, муж Елизаветы, отправился к Владимиру. Дверь в дом была не заперта. Роман вошел и у видел, что Володя повесился.
После похорон Елизавета посоветовала Марии перейти жить в дом покойного брата. Мы так и сделали. Изба была хорошей, имела две больших комнаты. Было где разместиться.
Зима 1941—42 гг. выдалась холодной и снежной, временами снега насыпало до окон. А топили слабовато — соломой и бурьяном, хороших дров не хватало. Рядом была роща с низкорослой желтой акацией. Я, как и другие ходил туда резать акацию. Эти «дрова» использовали только тогда, когда надо было печь хлеб…
Мы жили спокойно: в деревне не было ни немцев, ни полицаев — фронт ушел далеко на восток. Иногда приезжало начальство из бывшего райцентра, чтобы узнать, как идут работы по подготовке к весенним полевым работам. Я и Мария трудились в колхозе, за работу получали продукты. Дома держали корову, выкармливали свинью — имели сало и мясо.
Однажды староста объявил, что 15-го февраля 1942-го года, по приказу немцев, все мужчины старше 18 лет должны прибыть в село Семеновка, на проверку. Я опасался встречи с немцами, а потому стал думать, как избежать поездки. И придумал!
Утром следующего дня я вошел в сарай, где хранились ветки акации, снял валенок с правой ноги и с размаху наступил на колючку. Конечно, было больно, но я терпел. Ножницами обрезал торчавшую колючку так, чтобы кусок ее остался в ноге. Через пару дней нога начала нарывать, а потом очень сильно распухла.
Накануне поездки староста зашел к нам. Увидев ногу, он ужаснулся и спросил, что же будем делать? Я оказал, что страшно болит ступня и вся нога почернела, сильно поднялась температура, а потому я поехать не смогу…
15-го января, все мужики, кроме меня уехали. Вернулись они поздно вечером. На следующий день староста рассказал мне, что там произошло. Была медкомиссия: проверяли нет ли среди мужиков евреев. Забрали Мишу и Колю — армян по национальности. Обо мне староста не сказал ни слова.
Теперь надо было срочно лечиться. Я интенсивно парил ногу, местный фельдшер вскрыл нарыв. Нога стала постепенно заживать… Вскоре я снова пошел на работу.
