В последний раз они виделись в Париже в конце 1869 года, перед роковым известием о болезни старшей дочери Герцена, известием, которое имело такое решающее действие на болезнь Герцена.
Мы остановились тогда в четвертом этаже «Grand Hôtel du Louvre». Как-то вечером Боткины нас навестили; она была уже очень больна, ее поднимали на наш этаж. Мне помнится один интересный разговор того вечера Герцена с Боткиным – о петербургских немцах. Боткин жаловался, что, несмотря на свое твердое и прочное положение, ему ужасно трудно доставлять места или определять молодых русских медиков, хотя бы они были вполне достойны, потому что везде, как муравьи, проникают немцы, поддерживают друг друга и вытесняют русских. Ненавидя Россию, они питаются ею, как пиявки человеческой кровью.
Между многими русскими, посетившими Герцена в
Серно-Соловьевич сопровождал нас, осмотрел очень тщательно весь сад и был очень мил и внимателен с детьми. Он пробыл в Лондоне еще несколько дней, в продолжение которых видался постоянно с Герценом и с Огаревым, к которым относился с большой теплотой и уважением. В то время дурные качества его дремали или не было еще тех обстоятельств, которые вызвали их наружу. Позже мне придется еще говорить о нем во время нашего пребывания в Шато де ла Брасьер близ Женевы. Больно вспоминать, как такой умный, развитой человек погиб вдали от родины, из самолюбия, зависти и тоски, не принеся никакой пользы своему отечеству; но я должна говорить о нем не столько, чтобы уяснить себе его личность, сколько потому, что в отношении к нему проявились так резко в Герцене присущие ему чувства великодушия, доброты и жалости, доходившие до невероятной степени.
Через несколько месяцев после отъезда Александра Серно-Соловьевича явился к Герцену его старший брат, Николай Серно-Соловьевич. То был человек совершенно иной: занятый исключительно общими интересами. Быть может, он был несколько менее даровит, менее интеллигентен, чем его младший брат, но имел большой перевес над ним в других качествах: он был необыкновенно прямого характера; в нем сочетались редкое благородство, настойчивость, самоотвержение, что-то рыцарское. Герцен с первого свиданья прозвал его Маркиз Поза.
На открытом, благородном лице Николая Серно-Соловьевича читалось роковое предназначение: можно ли было уцелеть такому открытому существу, упрямо, беззаветно преданному своим убеждениям, в то трудное время, которое наступило после освобождения крестьян, после попытки польского восстания? Тогда появился «Великоросс»; нам передавали, что его нашли у Николая Серно-Соловьевича; после допросов он был сослан в Сибирь. Весть о его дальнейшей участи не дошла до Герцена; младший брат его, Александр, успел уехать или бежать в Швейцарию.
В то время, когда мы жили еще в
В это же время приехал из России Василий Иванович Кельсиев с женой Варварой Тимофеевной. Последняя была прямая, простодушная женщина, вполне преданная мужу. Он был умный, самолюбивый и нерешительный. Кажется, он получил место на [острове] Ситху, чтобы прослужить там шесть лет, и теперь плыл туда на корабле, который бросил якорь близ английского берега. Кельсиева взяло раздумье, и он решил не ехать на Ситху, а отправиться в Лондон. Приехав в столицу Англии, он узнал о Герцене и написал к нему, прося работы; тогда Александр Иванович пригласил его к себе. Прежде чем найти ему работу, Герцен желал узнать Кельсиева лично, чтобы сообразить, чем тот мог бы заняться.
