Кельсиев явился в назначенный день, разговорился с Герценом о многом и, между прочим, рассказал Александру Ивановичу, как ехал на Ситху, а остался в Англии. Александр Иванович не одобрял мысль об эмиграции. «Соскучитесь без дела, – говорил он Кельсиеву, – русский здесь всё как отрезанный ломоть». Но Кельсиев объявил, что это дело решенное и он ни за что не поедет на Ситху. Кельсиев был филолог, мне кажется; он взялся перевести Библию на русский язык. Когда перевод этот появился в печати и в России было дозволено переводить Библию, Кельсиев с жаром, со страстью занялся этим делом. Кроме того, он давал уроки русского языка Наташе Герцен, так как Благосветлова уже не было в Лондоне. Таким образом, Кельсиев стал жить в Лондоне своим трудом, хотя и очень бедно.
Переписываясь довольно часто с Александром Ивановичем, Тургенев прислал ему однажды малороссийские повести Марко Вовчок, которые привели Герцена в неописанный восторг. Иван Сергеевич писал, что автор этих рассказов, госпожа Маркевич, – очень милая, простая, некрасивая особа и она намерена скоро быть в Лондоне.
Действительно, госпожа Маркевич не замедлила явиться в Лондон с мужем и маленьким сыном. Господин Маркевич казался нежным, даже сентиментальным, чувствительным малороссом; она, напротив, была умная, бойкая, резкая, на вид холодная.
Посидев в салоне, мы вышли в сад; их маленький сын обрадовался саду, бросился на лужайку и стал валяться в траве; мать останавливала его, отец защищал.
– Маша, – говорил он нежно жене, – он восторгается природой, воздухом, оставь его.
– Но он может восторгаться природой, – отвечала она резко, – и не пачкая рубашку.
Она рассказывала Герцену, что вышла замуж шестнадцати лет, без любви, только по желанию независимости. Действительно, Тургенев был прав, она была некрасива, но ее большие серые глаза были недурны, в них светились ум и малороссийский юмор; вдобавок она была стройна и умела одеваться со вкусом.
Маркевичи провели в Лондоне только несколько дней и отправились на континент, где я их впоследствии встретила, кажется, в Гейдельберге. Едва Маркевичи оставили нас, как Герцен получил из Петербурга письмо, которое ужасно поразило нас всех: ему сообщали, что у книгопродавца Трюбнера находится шпион между приказчиками, а именно поляк Михайловский. Являясь за книгами к Трюбнеру, русские предпочитали обращаться к Михайловскому, потому что он немного говорил по-русски; они просили сообщить им адрес Герцена. Михайловский с готовностью спешил вручить им написанный для них желаемый адрес и вместе с тем старался в разговоре выведать имя посетителя, что вовсе не представляло затруднений, так как русские ужасно доверчивы и легкомысленны. В конце письма было сказано, что Михайловский, набрав порядочное количество имен, подал донос, приложив список, русскому посланнику в Лондоне: последний отправил всё прямо государю. К счастию, государь, не прочитав, бросил список в камин.
Это происходило до возмущения в Польше; тем не менее Герцен решил удалить Михайловского из лавки Трюбнера. Для этой цели Герцен, Огарев, Тхоржевский и Чернецкий собрались и отправились все вместе к Трюбнеру. Герцен сообщил последнему причину их появления; тогда Трюбнер попросил Герцена и его друзей в соседнюю комнату, где все сели и куда вызвали Михайловского. Последнему были предложены разные вопросы по поводу его поведения относительно русских и доноса, сделанного им русскому посланнику. Михайловский растерялся, ужасно побледнел, стал говорить несвязные речи, но оправдаться никак не мог.
Отозвав Трюбнера в сторону, Герцен рассказал ему, как узнал о проделках Михайловского, и просил Трюбнера не держать его долее, если он хочет продолжать иметь книжные дела с ним (Герценом). Тогда издания Александра Ивановича расходились очень хорошо, поэтому Трюбнер пожертвовал Михайловским для Герцена. Наконец Михайловский встал и сконфуженно удалился, говоря:
– У нас всегда называют шпионом всякого, кто имеет новое пальто.
– Да обидьтесь! – кричал ему вслед Чернецкий.
Но тот не повернул головы и вышел из лавки. Трюбнер казался удивлен, что на его глазах происходили вещи, о которых он не имел ни малейшего понятия и которые известны и Герцену, и в Петербурге. В то время он боготворил Герцена до такой степени, что заказал Грасу (скульптору-немцу) бюст Герцена. Грас лепил бюст, когда мы жили в
Около этого времени у Герцена был Андрей Александрович Краевский. Едва ли можно думать, чтобы Краевский приезжал в Лондон из сочувствия к деятельности Герцена, а скорей из того неотразимого влечения, которое в то время несло всех русских к британским берегам: труднее плыть против течения, чем по течению. Об этом свидании нечего рассказывать кроме того, что Герцену было приятно вспоминать с Краевским о многом из былого.
