– Не просишь, не требуешь! – скрежещет он зубами. – Можешь без меня обойтись!
Я молчу. И знаю, случись что, он сразу же мне припомнит. При его забывчивости и неустойчивости, когда дело идет об обещании, он необычайно злопамятен, и если ему покажется, что кто-то где-то когда-то его ужалил, он не забудет. О, я его знаю! И, зная его, могу ли хоть на минуту представить себе свою жизнь без Мамы? Это сплошной ужас. И поэтому я сказала Игнатьевой, что она не права, когда требует от нас открытого выступления.
Дело в том, что, по ее мнению, Мама должна теперь же отстоять Евдокимова, главным образом потому, что
Не смогла скрыть от Игнатьевой свою ненависть к нему. Она так ехидно улыбнулась и сказала:
– Тот, кто хочет править, должен отрешиться от личных симпатий и антипатий.
Отрешиться! Это, очевидно, легче пожелать, чем сделать. Я, во всяком случае, этого не могу и не хочу.
Я ей отказала, она уехала обиженная. Знаю, что она этого так не оставит. Попытается воздействовать на Маму помимо меня. Посмотрим!
– Он от Бога, от Бога… Он общается с Богом! – шепчет мама.
Вчера старец возвратился. Он пробыл с Мамой больше часа. Говорил, что надо подумать о народе:
– Народ страдает… Ох как страдает! Нищета! Какая нищета!.. Не только картошки не хватает – спичек нет. Огня нельзя зажечь… В опорках. Нет рубах… Нет скота… Мужик озлобляется, свирепеет… А ты слушаешь этих кобелей! Им бы только потасовка! Бабы бесятся от жиру, да и они также!.. Чего им надо?! Ты их не слушай! Слушай только меня. Я помолился… Довольно крови… довольно!
Мама поцеловала ему руку, просила научить, как помочь беде.
– Разве я знаю?! Это не мое дело. У меня ум мужицкий. Мужицкие глаза. Вижу, что поступают незаконно, и говорю: довольно крови!
Вчера у старца было много народу. Любочка Головина[249] несла дежурство. Было много народу. Когда я приехала и зашла, весь стол был занят. Со мной поехала
– Господь с ним! У него… тяжелый.
Но в этот раз согласилась. Зина возится со своей свадьбой,
– А, колдунья пожаловала!
Сразу узнал. А видел-то он ее только раз, и то в прошлом годе.
– Ну, – говорит старец, – иди, колдунья, садись – гостьей будешь!
– А ты, княгинюшка, помоги костыль снять и поближе ко мне посади!
Кн. стала раздевать
– Вот, – говорит, – милые барыньки, вы народу-то в ножки кланяйтесь! А то все народ вам кланяется!.. Это не дело!.. А то, может, станется еще, что поклонитесь!
Скажет он иногда такое слово, что гвоздем засядет.
Вообще это был особенный день. Когда мы сидели за столом, позвонили. Любочка вышла открыть и сказала, что старца просит дворник Николай.
– Очень, – говорит, – нужно.
Старец вышел, о чем-то побеседовал с дворником, потом говорит:
– Вот что, милые барыньки! Дело такое вышло: брат вот у Николая умер. Хоронить его надо. А у его жены пятеро ребят. А он не просто умер, а в снегу с лошадью замерз. Хоронить вот надо, ну и лошадь нужна. Давайте, кто сколько может!
Через пять минут на столе была тысяча восемьсот рублей, не считая кольца в шестьсот рублей. Старец позвал Николая и сказал:
– Денег, видишь, более двух тысяч… И надо, чтоб с толком, чтоб не прилипли к рукам!
Потом я слышала, что семью он уже обеспечил.
Как много он может сделать! А его упрекают в том, что он берет взятки. О, негодяи!
Пришли к старцу две курсистки. Обе молоденькие, обе глазастые, пухленькие. Одна – розовая, как пряник. Хорошенькие. Особенно та, розовенькая.
– Мы, – говорит, – пришли, потому что нас, десять курсисток, выбрасывают за неплатеж. Помогите нам!
Говорит это розовенькая, а черненькая молчит, сурово так поглядывает и губы кусает.
Старец велел
– Ладно!
Потом поглядел и продолжает:
– Плата платой, а и калошки плохие! Берите, коли нет!
Открыла Варя ящик, он дал несколько бумажек. Розовая и говорит:
– Так мы благодарны!
И слезы на глазах.
– Только, – говорит, – не пишете мою фамилию… Дворянка ведь я… кто-нибудь из своих… была…
