По правде говоря, вплоть до того времени – до середины января 1919 года – я сам не знал, потерял ли я всех родных и двоюродных братьев. С прошлой весны я не имел известий о моих родных братьях Николае Михайловиче и Георгии Михайловиче, которые сидели в тюрьме в Санкт-Петербурге. Я все еще надеялся, что моему самому младшему брату Сергею Михайловичу удалось избежать смерти в Сибири. Еще несколько представителей нашего прежде многочисленного клана как будто растворились бесследно. За годы революции я привык к тому, что, вопреки пословице, отсутствие новостей неизменно означает плохие новости.
Однажды утром – примерно на третьей неделе моего пребывания в Париже – сидя в пальмовом салоне, я увидел молодого британского офицера, чье лицо показалось мне очень знакомым. Несколько минут я наблюдал за ним, пытаясь вспомнить его имя, и вдруг с изумлением понял: передо мною не кто иной, как мой двоюродный племянник, великий князь Дмитрий Павлович, сын моего кузена Павла Александровича. Странно было видеть русского великого князя в форме другой страны, но спасенным не приходится выбирать: жизнью и великолепно сшитым мундиром цвета хаки Дмитрий был обязан «жестокой несправедливости» со стороны царя, поразившей его семью двумя годами ранее. За участие в убийстве Распутина царь сослал Дмитрия в Персию. Поэтому он не только избежал гнетущей атмосферы предреволюционного Санкт-Петербурга, но и уцелел. Большевики не убили его; он вступил в британскую армию, которая действовала в Месопотамии. В последний раз я видел его в декабре 1916 года, когда, замолвив за него слово перед Ники, посадил его в поезд, идущий на юг. Глядя на рослого и красивого молодого человека, я невольно улыбнулся, вспоминая о том, как тогда горевали его близкие. Если бы царь отнесся к нему снисходительно и прислушался к просьбам родственников не наказывать его, в январе 1919 года Дмитрий не находился бы в парижском «Ритце» и не наслаждался восхищенными женскими взглядами. Перед ним была вся жизнь.
Поскольку все предсказывали, что правительство Соединенных Штатов попросят установить в некотором смысле благожелательную диктатуру над всей Европой, мне, естественно, интересно было возобновить и укрепить дружбу с членами американской делегации. Намерения почти у всех них были превосходными. Они гордились своей победой, сочувствовали страданиям Европы и твердо верили в конечную победу справедливости. Они говорили красноречиво, пылко пожимали руки и обладали неисчерпаемым запасом бодрости. Меньшинство (в количестве одного человека) в этой группе закоренелых оптимистов представлял мой друг генерал Чарльз Г. Дауэс; он уверял, что впереди нас ждут «подлинные» трудности и никакими пламенными речами не возместить гибель десяти миллионов трудоспособных людей. Если бы в Версале потрудились прислушаться к его словам, мирный договор стал бы более весомым. Если бы мне самому хватило ума прислушаться к его дружескому совету, я избавил бы себя от лишних унижений.
– Даже не пытайся увидеться с сильными мира сего, – сказал он мне, как всегда, прямо и откровенно. – Тебя не примут, падшие им ни к чему.
– Не обращайте внимания на Дауэса, – говорили бодрые руководители делегации, – он пессимист по натуре. И не тратьте напрасно время на европейцев. Вам необходимо увидеться с Лансингом. Если хотите чего-то добиться, напишите ему.
Как писал Пушкин: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». 9 января 1919 года я написал государственному секретарю Лансингу, прося его о встрече. Присовокупил, что еще какое-то время пробуду в Париже, но скоро уезжаю. Последнюю мысль внушили мне мои американские друзья, которые объяснили, что это «старинный вашингтонский обычай», непревзойденный в своей эффективности.
Прошла неделя. 16 января я получил от государственного секретаря Лансинга следующий ответ:
«Великому князю Александру
Отель „Ритц“, Париж
Сэр!
Я имел честь получить ваше письмо от 9 января сего года относительно встречи, о которой вы просите. С сожалением сообщаю: узнав о том, что вскоре вы намерены покинуть Париж, я не сразу ответил на ваше письмо.
К сожалению, в настоящее время я не имею возможности назначать встречи, поскольку в силу обстоятельств постоянно занят на официальных конференциях.
Если такая возможность появится, буду рад известить вас.
Честь имею!
Искренне ваш,
Думаю, не нужно добавлять, что «возможность», на которую ссылался мистер Лансинг, так и не появилась. Не терявшие оптимизма руководители американской делегации качали головой и хором уверяли:
