Дагеротип выцвел от времени и выглядит грубовато. На нем можно видеть семнадцатилетнюю девушку с теплыми глазами, в тяжелом платье из серебряной парчи. Она скованно улыбается под тяжестью громоздкой короны с бриллиантами и жемчугом. Подпись под дагеротипом – золочеными буквами с вензелями – гласит: «Ее императорское высочество великая княжна Анастасия Михайловна, дочь его императорского высочества великого князя Михаила Николаевича, наместника императора на Кавказе, невеста Фредерика, великого герцога Мекленбург-Шверина; снимок сделан в городе Тифлисе в 1879 году[44]».
На телеграмме стояла пометка «срочно». От нее пахло свежими чернилами. Ее принесли всего секунду назад. Она датирована «7 апреля 1923 года[45], Эз, Приморские Альпы, Франция».
«Ваша сестра умерла сегодня утром, известите о часе вашего приезда».
Я переводил взгляд с фотографии на телеграмму и обратно… Казалось, сорок четыре года пролетели слишком стремительно, и, хотя моей сестре исполнился шестьдесят один год и она несколько раз стала бабушкой, мне казалось, что я поеду на похороны той самой девушки в платье из серебряной парчи. Смерть великой герцогини Мекленбург-Шверинской осталась почти незаметным событием. Я не знал, позволят ли французы немецкой кронпринцессе приехать в Эз и вместе с королевой Дании[46] стоять у могилы своей матери… Потом мысли мои переместились к старому дворцу наместника в Тифлисе. Смерть сестры знаменовала собой конец, конец нашей крепкой семьи и исчезновение последней ниточки, которая связывала меня с моим счастливым детством на Кавказе.
Конечно, оставался мой старший брат Михаил[47], высланный из России около тридцати лет назад. Под конец жизни он обосновался в Лондоне, и я считал его британцем и сомневался, что найду общий язык с его рожденными в Англии дочерьми, маркизой Милфорд-Хейвен и леди Зией Уэрнер. Подруги детства принца Уэльского, они вели беззаботное существование типичных представительниц лондонского высшего общества. Романовы были для них просто историей, волнующим прошлым, которое оттеняло их редкую, достойную восхищения красоту. Ничто в них не выдавало русских; ни одна из них не могла заменить мою сестру. Хотя Анастасия была замужем за немцем и до конца жизни считалась любимицей международного общества, ее всегда называли «кавказской мятежницей». Она была первой и единственной в своем роде. Семейные связи с кайзером и годы, проведенные в обстановке сдерживаемого легкомыслия, не заставили ее забыть горы, видимые из парка при дворце наместника. Встречаясь с Анастасией даже после долгих периодов разлуки, я без труда подхватывал нить разговора, которая прервалась больше поколения назад в Тифлисе. Мы угадывали настроение друг друга, мы говорили на языке, совершенно непонятном посторонним, а термины, которые мы пускали в обращение лишь для нашего внутреннего потребления, заняли бы толстую книгу. Независимо от того, упрекал ли я ее за то, что она потратила слишком много денег в Монте-Карло, или она, в свою очередь, делала мне выговор за то, что я слишком часто влюбляюсь, Анастасия неизменно обращалась со мной как со своевольным мальчиком Сандро, кошмаром для всех щепетильных церемониймейстеров, а я по-прежнему видел в ней восхитительную темноволосую девочку, которая однажды ворвалась в мою классную комнату, пылая от гнева и запыхавшись, и заявила, что она скорее помирится с нашими тиранами-наставниками и учителями, чем выйдет замуж за щелкающего каблуками немца из Мекленбург-Шверина.
И вот она умерла и лежит на своей вилле на Французской Ривьере, совсем недалеко от казино, где она играла и танцевала среди незнакомцев, которые знали ее как последнюю из «самых великих» герцогинь, отделенную от родной страны из-за революции, оторванную от принявшей ее страны из-за войны.
Уложив вещи в ожидании поезда, я снова посмотрел на фотографии, на кресла, ковры и мелочи на столах. Квартира принадлежала Анастасии; она позволяла мне жить там, если сама находилась далеко от Парижа. Я не думал, что еще когда-нибудь вернусь в ее квартиру, и мне хотелось впитать все, что напоминало о сестре. В Эзе мне предстояло увидеть ее мертвое тело, здесь, в Париже, я чувствовал ее вкус и тепло ее красоты. Во второй раз в жизни я прощался с девятнадцатым веком; в первый раз за время изгнания утратил интерес к завтрашнему дню. Я был готов войти в любую дверь, предпочтительно открытую.
Ривьера была в полном расцвете; залитый солнцем воздух полнился ароматом малиновых и белых цветов. Очутившись в переполненном соборе, я забыл об обычном ужасе государственных похорон. Хористы пели звонко и торжественно; их голоса возвышали горе. Если бы не длинный ряд лысых сановников, чьи медали ослепительно сверкали при свете высоких свечей, я бы решил, что нахожусь на истинно христианской церемонии.
Все было так, как должно было быть в конце существования, помеченного большой долей радости и смеха. После похорон я поехал в Монте-Карло, чтобы провести день в любимой обстановке сестры.
