Катя родная, я получил твое письмо с двумя в него вложениями. Спасибо. Я не избегаю, дружок, говорить с тобой. Но у меня такое же душевное утомление, как у тебя. И о чем, собственно, говорить? Все равно мы не можем устранить основного — нашего коренного различия. Все остальное лишь мелочи, сравнительно. Я перечитывал вчера свою книгу «Зеленый Ветроград» и снова был в ее очарованиях, внесенных и победительных, и снова вижу, что в ней, так же как в «Литургии Красоты», и в «Только Любовь», и в «Будем как Солнце», я создал великие книги, что в них Символ Веры. Но ведь для тебя они не Символ Веры, Катя, и ты не видишь, что в них Догмат, и что я, как каждый, достигший горной вершины, говорю и знаю, что, кто не со мною, тот против меня. То, что самое для меня важное, не есть для тебя самое важное. И в этом ты не со мной, а против меня. Я молюсь Страсти и верю, что это Божий Свет и Божий Огонь. И я верю, нет, я знаю, что, кто не верит в то, во что я верю, тот заблуждается. Ты заблуждаешься. Но так как ты от меня замкнулась, я не в силах разбить твои заблуждения. И заметь: мне мой Символ Веры дает душевное удовлетворение, и сознание, что между мной и Им, давшим мне свирель, которую я блюду больше жизни моей, даль не даль, а близь, прямой путь, — это сознание я считаю правдой и полной святыней. В этом, заветнейшем, ты не хочешь или еще не можешь подойти ко мне. И в этом, Катя, ты не видишь меня. Не видят меня и близкие твои, кроме Нюши и отчасти Тани.
А я — «Костюнчик» прежний. Я не изменился в этом. Целую тебя и люблю всегда. Твой К.
Катя милая, передай, пожалуйста, Розанову или тем, кто устраивает утро в память Стороженки, что я, конечно, приму в чествовании участие и произнесу речь и стихи, посвященные памяти этого благороднейшего человека, который для меня сделал столько, как если бы он был мой отец. Речь мою можно в программе означить «Рыцарь душевного изящества».
Я прошу также Нинику переписать программу моего выступления о Коне и передать ее в Союз городов{118} г-же Кон. Вот она.
СЛОВО О КОНЕ
1. Быстрейшее быстрейшему. — 2. Конь — солнечная сила. — 3. Конь Космогоний. — 4. Конь доисторических времен. — 5. Многоликость Коня. — 6. Конь сказок и легенд. — 7. Конь безумного хотения. — 8. Конь и Лошадь. — 9. Конь наших дней. — 10. Конь и свете Огня.
Меня волнует эта тема чрезвычайно и я пишу сейчас о Любви и Смерти, а сам все время, в подземности моих мыслей, думаю о Коне.
Думаю, что о Любви и Смерти, напишу все в 3 дня.
Обнимаю тебя и радуюсь, что через неделю я опять буду в Брюсовском. Твой К.
Катя милая, я в малороссийской весне. Солнце светло. В воздухе весенний бодрящий холод. Всюду длинноклювые грачи, любимцы моего детства, за которыми я с любопытством следил ребенком там, на Гумнищах, когда в разрыхленных полосах пашни они подбирали белых личинок майских жуков. Лица всех иные. Меня сопровождает успех. Но мне немного скучно и грустно одному.
В Харькове выступления были очень успешные оба, особенно «Вечер Поэзии». Внешне мне это дало mas que mil pesos [165] и внутреннее удовлетворение большое. Очень хороша эта южная молодежь. У ней много горячности. Я чувствую себя здесь с родными. Или это воистину от того, что мой прадед, Иван Андреевич Баламут, был из Херсонской губернии? Я ловлю в лицах стариков черты сходства с лицом моего отца.
Милая, как ты? Думаю о тебе, о вас всех, хочется в Москву, но нельзя. Обнимаю. Твой К.
Катя милая, два слова привета. Шлю вырезку из «Южного Края». Легко сразу видеть, насколько провинциальный журналист неизмеримо выше столичного.
Вчера здесь театр был переполнен, и многие не смогли попасть. Читал «Любовь и Смерть». Сегодня «Вечер Поэзии». Обнимаю тебя. Твой К.
Катя родная, твое письмо обвеяло меня лаской, и я был истинно счастлив, когда читал его. Точно мы долго были где-то врозь и вдруг, без всякой сложности, прямо опять подошли друг к другу и увидали, что мы по-родному рады друг другу. Я пишу тебе бегло, но завтра кончается здесь неделя Бальмонта — выступаю в 5-й и последний раз, — уезжаю же лишь ночью с 5-го на 6-е, отдохну, напишу спокойно, побольше.
