Катя милая, я утопаю в каких-то бесконечных далях. Ехали две ночи и три дня, буду ехать еще третью ночь и лишь утром приеду в Новониколаевск. Впервые узнаю не мыслью, но ощутительно-телесно, как непомерно велика Россия. Станции здесь встречаются редко, гулять можно урывками, и спина болит от сидения с книгой. Я только что кончил «Саламбо». Этот роман я целиком прочел первый раз в жизни. С юности, благодаря Тургеневу, я относился к имени Флобера преклоненно. Потом это чувство усилилось благодаря Ал. Ив. Урусову, но я никогда не любил Флобера и нимало не люблю его теперь. И как бы это было возможно, раз я люблю, и страстно, Бальзака. О, Бальзак — буря, циклон, разлив, морской гул, песня. Он как бесноватый делает много несоразмерных движений, но некоторые его движения — взмахи полубога. А Флобер — прихорашивающийся Аполлон не небесного происхождения. Его герои — марионетки. Он утопает в бесполезном веществе и механических построениях. Солнце заходит, и снег красноватый. Благо тебе, что ты сидишь в своей комнате. Целую тебя и не забываю. Твой К.
Катя милая, посылаю тебе газетные пустячки и два лишь слова. Я в такой весенней истоме, что мне обременительно каждое движение. Здесь настоящая весна. Верно, в Иркутске или в Чите подарю свою шубу какому-нибудь раненому солдату. Солнце греет по-настоящему. Весело гремят колеса.
Вчера я испытывал редкое для меня чувство: я как новичок волновался в начале выступления. Надо сказать, что здешняя публика очень сдержанная, что кажется холодностью, и ни один лектор, и ни один концертант даже не мог собрать полную аудиторию. Так вот, ко мне собралось 700 человек, и встретили меня рукоплесканиями. Это все новости для меня. Конечно, понять и 3/4 ничего не поняли слушатели в моей «Любовь и Смерть», но слушали внимательно, как сказку, как грезу музыки. И то хорошо. Этих людей нужно понемногу приучить к Красоте. Смутно они все же ее чувствуют. Сегодня «Вечер Поэзии». Это доступнее.
Давно не было от тебя весточки. Как ты? Думая о тебе, я вижу твое лицо светлым и внутренне-сильным. Обнимаю тебя. Твой К.
Катя милая, сегодня на почте, в утро моего возвращения сюда, меня ждало маленькое чудо: кроме двух писем от Нюши, письмо от тебя! Правда, я так редко имею эту радость, что даже воскликнул что-то, получая его, и положил какие-то монеты в кружку на подарки солдатам.
Ты упрекаешь меня, милая, что я мало пишу тебе о внутренней моей жизни. Но, дружок, клянусь, ее вовсе нет и не было за эти 2 месяца. Сплошное колесо, повторность впечатлений, скука томительных переездов, небольшое и большое разочарование в Сибири (проклятая страна, тупые люди), постепенное убеждение в лживости моих предпринимателей, тоска по Москве и отчасти по Петербургу, радость получения писем — это все, почти все.
Я сейчас ужасно рад, что мои выступления кончились. Это праздник. Еду хлопотать о паспортах. На неделю съезжу в Японию.
Милая, до новых строк. Солнце светит. Нет ничего лучше Ладыжина, и, конечно, я там пробуду больше двух месяцев.
Обнимаю тебя. Твой К.
Катя милая, бурный триумф, который мне устроили в Томске, немедленно сменился бурным приступом жестокой инфлюэнцы, 400, и угрозой воспаления легкого, которая теперь миновала. Ты знаешь меня и, конечно, допустишь, что, несмотря на температуру 400, я хотел выступать. Ласковый врач нашел норму говорения со мной. Но возбраняя и не разрешая, он скорее даже как будто разрешил, иронически и кротко уронил, что, если я на выступлении подпростужусь еще, бурная форма воспаления легкого придет со всеми своими последствиями. Я уже был благоразумен. Глотаю лекарства, лежу, потерял два выступления и отложил свой отъезд. Завтра обещают позволить мне ехать в Иркутск. Сегодня температура уже 35,3°.
Но как жаль. Вот не верь приметам. Когда я уезжал из Питера, подходя к вагону, я споткнулся и с размаху упал. Буду думать, что злая примета уже окончилась.
А ты тоже больнушка была — 13-го пишет мне Мушка. Теперь лучше?
Ко мне заходят благие души. Я все-таки рад, что во всей России у меня есть друзья.
Милая, целую тебя. Уже полпути кончил. Твой К.
Милая Катя, я углубляюсь в настоящую Сибирь. Снова зима, метель, воет ветер. В вагоне, однако, тепло, по-сибирски просторно. Можно с удобством читать. Я, впрочем, в дремотной грезе больше. Лихорадка еще не совсем прошла. Но уже я наслаждаюсь возможностью дышать полной грудью. Послезавтра приезжаю в Иркутск. В Москве светло? Звонят колокола? Люблю Москву. Твой К.
