…Зачем в такую дорогу с ребятишками двинулись…
…Зачем еду отдали…
…Зачем с кобелями своими связались… А сидят теперь кобели баранами на руде и сами ничего не придумают…
А «кобели», посеревшие, обросшие — вправду — сидят, ничего выдумать не могут… У нас с Сашкой Матэ детей нет. Ни здесь, на мокром, гнилом суденышке, нигде… Но и нам горько… Быть может, горше, чем этим людям: каким светозарным видели мы «оттуда» этот мир свободы!
… И еще: дома, на родной улице, в окне мечется мама; ей надо уходить… она очень ждет…
* * *
…Шестые сутки… Туман… Мы висим в серой мути падающего снега. И вместе с туманом он заволакивает нас плотной, намертво укрывающей пеленой безысходности… И не выбраться из нее, не выйти.
В маленькой каютке утих плач… Перестали кричать дети… Только изредка слышно их всхлипывание. Но звуки глохнут в вате тумана, и мы только чувствуем их…
…Проходит злость… И такая же, как вокруг, пелена туманящей безысходности накрывает людей…
Может быть, эти подонки просто бросили нас? Что, — они ответственность несут за паузок, за груз?! Да пусть разлетится все о Низовский бык, о пороги Мурожинские, пусть волна ангарская захлестнет и людей, и берег, и все на свете! Дела у них! Свои, бутылочные…
А здесь, посреди речной пустыни, перед стерегущими порогами в плотном бесконечном тумане горстка людей ожидает нивесть чего — не совести же тех, бросивших паузок…, кинувших на съедение реке их детей… Их надежды…
* * *
Нет еды. Тихо стонут в каютке голодные дети… Голодные, обессилевшие женщины, выжавшие из плоти своей последние капли грудного молока, молча смотрят на детей в безысходном отчаянии…
…И мужчины смотрят, молча… Все перенесли — войну, позор тюрьмы и радость реабилитации… Все, что может человек перенести. И что не может. А здесь трое подонков остановили жизнь, — так вот, — остановили — и все… И нет ни дороги, ни выхода…
…Кончается короткий мутный день. Темнеет туман. Посовещавшись, решаем завтра, чуть осветит день, выбирая якорь двигаться вниз и чуть к левому берегу …все одно — к порогам… Понимаем, что дно реки — полированный гранит: сорвется якорь, не зацепится — ничто не спасет… Но выхода нет: дети умирают… четверо не просыпаются… И мы слабеем… И есть еще надежда: ночью, вроде, поднимется ветер — клочья тумана задвигались вокруг нас! — и разгонит захоронившую нас пелену…
…Тихо… Ни звука в непроглядной плоти тумана… Мужчины молча сидят на руде. Каждый — в путанице своих мыслей, мечущихся, как хлопья тумана, подпираемого движением воздуха… В мыслях, каждый устремлен вперед, к теплу пригрезившейся жизни… Внезапно остановленной здесь, на реке, в плотной тьме неизвестности злой волей еще одной разновидности из легионов врагов человеческих…
…Тихо… Глухо лижут брусчатый борт черные невидимые волны.
Мужчины сидят, смотрят невидящими глазами в плотнеющую тьму, где тают, смываются начисто зыбкие надежды на завтрашнюю удачу… А женщины в каютке, сердцем слушая детское настуженное дыхание и голодные всхлипы, погружаясь в эти звуки и ничего кроме них не воспринимающие, сгустком смятенных чувств слышат все: шуршание волн, шлепки ледяной воды о корму — ведь волны эти грозят детям!, и отдаленный неумолчный шум порогов — он ждет детей!, затаившись в ледяных водах… и …неужто дождется…?
* * *
И тихий, совсем тихий, ватный шум — шум машины, — или чудится это голодным, растревоженным, настороженным женщинам…? Нет! Есть, вроде, шум!…
То пропадая, замирая совсем, глохнет он в вате тумана… То слышится снова, еле уловимый в тревожной ночи…
Нет! Есть шум! Катер идет! Но нельзя кричать: дети проснутся — что сказать им, маленьким, голодным, слабеющим, мерзнущим? Тихо выходят на палубу женщины… Слушают тихо… вязкую темноту ночи…
И мужчины начинают слушать.
Может это запоздалый катер, нагоняемый шугой, летит сломя голову вниз… к порогам! Господи… Да что ждет его в такой туман!
Нет, чуть слышные звуки, туканье движка мерещится снизу… И, вроде, туканье идет сюда… Хоть это может и казаться…
Кто–то пытается крикнуть, но Сашка Матэ кидается на человека, и он смолкает…
— Молчите! Идиоты! Так спасать не ходят! Так домушники по сонничкам работают… перед зорькой. Это — наши, гады… Что–то им надо?..
— За горючим пришли! — тихо говорит офицер — Горючее же здесь на паузке! — Он захлебывается от собственной догадки…
— Калымить ходили в Тасеево, — вспоминает Сашка Матэ — К осени в пойме на островах у мужиков сена копится в зародах! Они туда чалить его ходят, речники! Обдирают мужиков, благо иначе как катером сено не вытянуть…
Все молча слушают темноту…
…Стуки движка все ближе… И заходит он сначала с борта, а потом и сверху, с кормы… И затихает… Только плеск разрезаемой форштевнем воды приближается: по инерции катер движется к паузку…
— Правильно, — чуть слышно произносит Матэ, — Точно! А вы думали. — выручать идут… убийцы!… Они же детей ваших убивают!…
А за детей — их живыми мало спалить…
