Женщин с детьми укрываем в каютке на корме паузка. Она закрыта от ветра и в ней на песчаном ящике стоит «буржуйка» времен покорения Очакова… Сами располагаемся на руде, устроив в ней подобие лежек… Жить на свежем воздухе придется суток четверо. А зимней одежды на всех — золотишников тулуп…
Холодно… Шуга к утру прошла, но дыхание её пронизывает насквозь… Мужчины молчат. Женщины, слышно, покрикивают на малышей. Счастливые сбывшейся возможностью двигаться к цели, они весело перекликаются с мужьями… Молодой звонкий голосок начинает, было, заводить песню, но другие женщины шикают: надо укладывать детей спать… Жизнь на паузке продолжается.
Впереди в снежной пелене стучит приглушенно движок катера…
Медленно тянутся холодные часы…
— Хорошо свободка начинается, — говорит молодой глава семьи и неожиданно матерится зло и сосредоточенно…
— Цыц, брандахлыст! — прерывает его золотишник, — Спасибо надо вознести Господу и за такую! Свобода–же, дурень…
— Этт верно, — спасибо–о–о! — Выпаливает невесть как попавший на паузок младший «плавсостав» — А спасибо, известно, товарищи — сто монет с рыла… Валяйте–вынайте! Только бистренько–бистренько: скоро казенка, надо горючку пополнить, а то машине тяжко — сухо.
— Ктой–то тебя людей грабить учил, шпана, — спрашивает старик, — Ты, сопляк, дело свое знай и помалкивай…
— Правильно, дед, и ты помалкивай! И гони тугрики! А то по бережку в Красноярск почалишъ, — секешь, инвалид–кишка болит…
— Брось парень зубоскалить, — примирительно кидает офицер. — А деньги получишь как положено, только за ребятишек половину… — И начинает пересчитывать смятые, из нагрудного кармана бумажки…
— Государство не обманешь, лейтенант! Настрогал пацанов — гони монету! Тут тебе — не армия: Ангара — хозяйка, медведь — прокурор… Не нравится — иди пехом, по–походному, колонной… — Но, увидев перекошенное лицо офицера, смолк…
Обойдя пассажиров, спрятав деньги, «плавсостав» не спеша следует к носовому фальшборту и с него прыгает в тузик, сидящий на буксирном тросе катера…
— Ну, фраера! Решили советскую власть ободрать? — Кричит через несколько минут с катера старший, видимо капитан. — Как говорится, ни одно преступление не должно остаться безнаказанным Считайте себя под следствием, суки…
Он высказался. А здоровые мужчины стоят на паузке и смирно выслушивают сравнительно молодую, но, видно, уже достаточно грамотную сволочь, великолепную в своем воинствующем хамстве… И… ничего… Будто так и надо…
* * *
…Идут часы… Становится еще холоднее. Мы находим в открытом трюме под рудой несколько старых замасленных досок, и у женщин в каютке загорается, потрескивая успокаивающе, маленький костерок в буржуйке… Вообще–то разводить огонь опасно: паузок состоит из мешанины промасленных брусьев и залитых соляром досок палубы. В трюме поверх руды и по палубе перекатываются незакрепленные и протекающие бочки с дизельным топливом, — чуть что, и погребальный костер унесет и суденышко, и нас за считанные минуты…
Перед вечером, в наступающей темени, возникший «плавсостав» требует харчей:
— …Команда голодна… Возможен бунт… Тащи, кто что может! В Кулаково смотаемся в ларек, и вам прихватим харч… любой…
У русского человека можно выпросить последний кусок… И «плавсостав» уплывает на катер со всем артельным продовольствием, сберегаемым в дорогу… И дура — мама чья–то — отдает обнаглевшему жлобу бидон с молоком….
…Ночью все просыпаемся от сильного рывка: «плавсостав» сбрасывает кормовой якорь паузка.
— Небольшой аврал, мужики. Через секунд срываемся… Как чайки с пристани. — Он проследовал на нос, спрыгнул в тузик и через минуту с кормы катера предупредил:
— Идем в Тасеево за кобылой… Бесконечно благодарны за харч… Как загоним на борт — вертанемся, почалим далее… Без нас не скучайте. С паузка — ни–ни! Застудитесь, промокнете… Слышите?!
— Бык у шивера гремит! Вас поджидает!… — И с тем сбросил в воду буксирный трос… Через минуту огни катера расплылись в густой ночной тени…
Мы стоим на паузке, смотрим вслед ему, не представляя еще, что ожидает теперь горстку людей — детей, женщин, нас — мужиков, затянутых на средину безбрежной шугующей реки в туман и ночь…
* * *
…Через сутки, когда ночная вахта застает нас в глубокой тьме бесконечной туманной ночи, мы, наконец, соображаем, что сидим в ловушке, устроенной «капитаном»: подняв якорь, через несколько минут мы будем растерты порогом… И нет у нас не только лодчонки, — уже и доски нет, чтобы выгрести… А ведь огребать надо паузок! Уйти вплавь — смерть, глупая и бесполезная: до берега — километров пять -шесть… И будет стрежень еще гнать вниз к порогу… И еще — вода с идущими льдинами…
…Нескончаемые часы выматывающей неизвестности… и надежды: подойдут, наверно… Паузок все же казенный, с рудой… Казенная руда успокаивала некоторых: верили, что казенное–то не отдадут порогу…
* * *
…Сутки за сутками…
…Голодные ребятишки кричат в каютке… Голодные, измученные женщины рвутся над ними, проклинают свою глупость… Извечную бабью веру в мужика… Причитают голодные матери над голодными, замерзающими ребятишками…
