— Спалить! Эвона… Палить тебе только… Судить надо… Целыми на катере взять… И судом судить… В Красноярском, — золотишник отталкивает Матэ и, умолкнув, хватается за деревянный борт на корме неверными, трясущимися руками… — Не надо, ребяты… Самосудом…
Мужчины стоят рядом на корме, за которой замер последний звук.
— Взять чтоб по закону… — Шепчет офицер–танкист… — И не драться… По закону, ребята… Офицер я — мне и командовать… — Он нервничает, как и все, стоящие вокруг… И он не совсем уверен, что надо «по закону»…
Неожиданно женщины выходят к мужчинам и гуськом продираются между ними вперед… Они ждут… И ожидание это страшно.
…Тихо. Только зло плещется вода, сечет корму, качает паузок.
Вдруг… в темной мешанине тумана — черный нос катера…
Никто не кричит… Люди молча прыгают через борт вниз, на содрогающуюся палубу катера… В тишине, укрываемой туманом, слышатся только удары — глухие, тяжелые удары, словно цепами молотят хлеб…
И крик — высокий, пронзительный, как крик чайки… И еще крик …И еще…
И всплеск, тяжелый, будто бревно упало в воду… И еще всплеск…
— Высшее Правосудие… — Сашка закутывается в свое пальтецо, — Эта команда никогда больше никого не бросит умирать…
…Двое мужчин выкидывают с катера на паузок темный мешок… изломанное, разбитое тело… И женщины, нежные и испуганные, там, в каютке, где их дети, молоденькие женщины, матери спящих малышей — прыгают бешенными кошками здесь, разъяренные, на разверзтом теле, рвут окровавленными пальцами черную дыру бесформенного рта, мечутся по месиву окровавленных тряпок… И бьют… Бьют в беспамятстве острыми носами сапожек в разбитый оголенный пах…
Мужчины, увертываясь от злых ударов, пытаются оттащить женщин от трупа… Но это невозможно: разъяренные, озверевшие — они не отрываются от жертвы…
— Варенька! Варенька! Не надо, Варенька, хватит… Да ты что… Совсем озверела… — Муж пытается схватить её, оттащить…
— Костик… Костик… Мальчика мертвого догляди… догляди, зверь… — Варенька с окаменевшим лицом бьет и бьет… Пена с кровавыми сгустками от скусанных губ на лице её… на платье…
В обмороке, обезумевшую женщину приподнимают с месива тела, а руки её в судорожной хватке намертво схватили добычу…
…Вырезают кусок разодранных размокших от крови брюк, освобождают истерзанную, разорванную зубами плоть…, захваченную закостеневшими пальцами… Уносят женщину в каютку, где её мертвый мальчик…
И становятся у трупа — это мог быть теперь только труп… Чтобы женщины дальше не разорвали его на части…
Сколько же вынесла, вытерпела совсем молоденькая мать, сколько зла накопила, чтобы так вот рвать в неистовстве человеческое тело…
Постояли молча…
— В Красноярске доложу, — говорит офицер… — Как же дали бабам тех двоих выкинуть…? Не доплывут, если живы…
— А имям и не надо доплывать… Они приплыли… — говорит, вдруг, старик–золотишник. — Их сейчас шивер жует…
Слова женщины о мертвом мальчике, похоже, смутили старика и он принял смерть речников как должное…
* * *
Утром на катере двигаемся к берегу и через пару часов прижимаемся к натертому льдом пологому плёсу. Нас увидели или услышали. И к катеру пришли бакенщик с высоким крепышом — сыном.
Они молча слушали рассказ перебивающих друг друга людей о шестидневном речном плене, о смерти ребенка, о расправе…
— Грех на вас, конечно, имеется. Конечно, плохо ето… Однако, имям тоже, конечно, жить ни к чему: давеча спрашию старшова — чать люди на паузке — детишки, чать, бабы… «Ни хряна, не подохнуть», — говорить. Говорю, сплыву на паузок, погляжу. «Нет, — говорить, дед — Не вздумай! Они от нас по рылу огребли, к тебе привяжутся, уйдуть, а с их ишшо причитается, за скорость…» Та–а–к… Где мне спротив их, душегубов… И все одно, ноньча сплыл ба: баба тоже вот говорит мне — грех, сплыть надо… Мальчик, говорите, помер? С голоду? Дай кась, погляжу яво… Бываат сякое… Што и жив покуда… Тольки с голоду, да с холоду окостенел… Дай, дай–ко, девка… Не боисъ! Я старый, да не вовсе дурной…
Приносят мальчика. Старик долго трет его тельце козьей шкурой, мажет жирно подсолнечным маслом… Все глядят завороженно: чудо! Чудо и есть: мальчик ножками чуть засучил, мявкнул чуть слышно и, поведя исхудавшим синюшным тельцем глазки раскрыл широко и удивленно… закричал, забился в рёве…
…Когда успокоилась мать, когда люди пришли в себя маленько, бакенщик с золотишником выгребли из русской печи непотухшие уголья, веничком подчистили подок и завернутого в ватное одеяло мальчишку вложили внутрь, прикрыв за ним чуть не плотно заслонкой устьице…
Вповалку лежали все в бакенщицком домке, что стоял на мысу, над катером… И тепло было, и светло, и тихо, как в келье архиерейской… И, вроде, притронулись все к еде приречной — в противне немалом вроде заливного, что с вечера было сказочной юшкой со стерлядки ангарской… Не до еды было, не до сна…
Бакенщик с золотишником колдовали над речником… Страшно было глядеть на изуродованного человека… Или мертвеца уже — не поймешь,! так тихо, не дыша лежало излохмаченное тело его на бакенщицком топчане…
