— Ну, ланна, — сказал, наконец, бакенщик… — Эфтого возьму, отвязу в рыйон… Вы, можат, скажете, кто вы? Эли как? — Он пытливо смотрит на каждого из нас…
Мы подходим к столу, оставляем адреса… Показываем документы, но он не смотрит на них…
Снова прибегает бакенщицкий сын, приносит молока — большое конское ведро для ребятишек и еще хлеба, снеди магазинной для нас. Маленькие опять взахлеб тянут теплую жизнь из кружек, а кто — из мамкиных грудей, оживших от тепла, успокоенности за детей, от благодарного, всепрощающего чувства великой доброты, которая истекает от старого бакенщика, варнака ангарского, взглядывающего детскими удивленными глазами из–под страшенных навислых седых бровищ.
…Обмытого, перетянутого и обернутого чистыми простынями и, по всей видимости, еще живого речника грузим на шитик. Сын бакенщика садится на корму, и лодка на добром моторе тотчас ныряет в неразошедшийся еще туман…
Мы стоим на берегу… Смотрим в шевелящуюся кипень туманной стены, куда нырнули двое — парень и речник… И, верно, каждый из нас в эти минуты хочет, чтобы оба живыми дошли до места, где один сдаст другого врачу, а тот, другой, если доживет, первый раз поглядит на себя по–человечьи, или со стороны… Если доживет…
* * *
Через сутки на колхозном катерке мчимся по посветлевшей реке, на которую изредка простреливают сквозь тучи, или через остатки севшего тумана рыжие лучи пронзительно–теплого осеннего солнца… И когда солнечные блики выхватывают из опостылевшей мглы посветлевшую воду, ангарская волна становится изумрудно–зеленой…
А еще через несколько часов бешенного ходу, светлой, обсаженной звездами ночью, катерок пришвартовывается к белой, сияющей во тьме нефтеналивной самоходке, через которую, по деревянным трапикам, чтобы, не дай бог, не замарать палубы, мы добираемся, наконец, на берег, в село Широкий Лог, что против ангарского входа в Енисей, на его левой стороне…
Долгий остаток морозной ночи мы сидим у огромного жаркого костра, сложенного стараниями всезнающего Сашки Матэ, который не раз пользовался в своих бродяжьих походах бесхозными/?/ уже дарами старого пароходства, некогда, по–хозяйски, накопившего на енисейских тысячеверстых берегах — от Минусинска до Диксона, скрозь всю Великую Сибирь — сотнесаженных тысячи поленниц двухаршинного пароходного листвяка, ноне сухого пороха…
Люди у костра молчат… Ночные видения на ангарской стремнине отходя во времени, четче рисуются его участникам и невольным свидетелям. …И не дают покоя…
— В Красноярске доложу в горвоенкомате, — еще и еще, который раз повторяет офицер–танкист…
— В Красноярском, в Красноярском! Заладил, кислота… — Обрывает золотишник. — Ты ба луччи тама, на катере себе доложил… А в Красноярском — все герои… докладать… Посля драки…
— Молчи, дед! — Кричит офицер — Я за службу свою, на фронте, не одного гада враспыл пустил, не считая в бою, само собой… И не соображу никак, не соображу, не пойму вот, чем свой мародер иди фашист лучше чужого, скажем, германского фашиста? А? Почччему!?
Или своего фашиста жальче, что свой? Да ты знаешь, варнак, до чего мы добежим, если так вот будет — своего фашиста жалеть?! Германского — там понятно: его Гитлер, всякая гитлерюгенда готовили, строй фа–а–а-шистский! Понятно!? Он ращен фашистом — потому фашист. Его, может, когда руки отбили, по башке трахнули, оружие отняли — его, может, жалеть надо: из ребенков испоганили, когда еще ничего не соображал! Как щенка доброго натаскали людей грызть. Ясно тебе? А наш фашист?! Его школа восемь, даже десять лет человеком быть учила: про любовь Ленского рассказывала, сочинения задавала… Аж тошно было — Онегин! Онегин… Или, вот, Тургеневские рассказы… Ты, дед, читал про Вешние воды… Не–е–ет… Вот… Почитай…Я на фронте плакал, дурень, экипаж смеялся… Вот… Дак, вот — нашего–то — в люди готовили. Чуть что: ах, молод, ах исправится, ах не так воспитали его коллектив, комсомол куда–то не туда смотрел… Я где воспитывался? Я девятым в семье воспитывался… И всех вот, воспитали — и школа, и комсомол… И люди стали все, не фашисты… Так с меня тройной спрос. Ясно? Со своего надо спрашивать! Дома… и вообще… А с чужого фашиста… С чужого война спросит… Если не приведи бог…
— Хватит, философ, — не удерживаюсь, чтобы не погасить совсем не нужный скандальчик, который вот–вот назреет: уж больно готовы к нему издерганные люди…
— И ты умолкни… — Матэ кладет мне на плечо тяжелую руку…
— Так ведь орлы передерутся… И еще кто–нибудь побредет рыбкам на корма…
— Умолкни, — снова удерживает Матэ… — а то ты и пойдешь к рыбкам…
…А в сторонке, отстранившись от жара огненных всполохов костра, сидит Варенька… Закутанный шалью, в одеяльце на руках ее, прижавшись к розовой от света костра щеке женщины, спит безмятежно малыш — утерянный и… воскресший добротой и участием ангарского бакенщика — варнака безымянного для нас… Не знает он… И никогда, быть может, не узнает о трагедии чужих ему людей, о трагедии матери своей и отца, виной которой, — невольной виной! был он — маленький спящий человечек…
* * *
