В начале войны завод «Заверце» захватили германцы. От рабочих завода до нас дошли слухи, что германцы от злости расстреляли большой портрет П. К. Ренненкампфа, висевший в доме его брата. Георгий же, улыбаясь, сказал, что гордится братом, и эти, даром потраченные пули, ему нисколько не повредят. Это еще больше озлобило немцев.
Жорж не хотел сдать им порох с завода, как они того требовали. По его словам, у него имелась только пороховая пудра, которой нельзя стрелять. Немцы грубо его прервали, сказали, что этой пудрой можно взрывать закрытые помещения. Она нужна им, и чтобы немедленно сдал ее, иначе его тут же расстреляют.
Тогда он попросил дать ему время поговорить с рабочими, чтобы те не взорвали порох[овые] погреба. Немцы разрешили. Жорж же уговорил рабочих залить порох водой. Пока велись «переговоры», были открыты все краны и порох испорчен.
Германцы не могли ему этого простить, и всю его семью – восьмерых детей, жену и семидесятилетнюю сестру Бетси Крузенштерн – погнали как пленных пешком в Германию, в Бреславль.[237] Там их замучили в тюрьме. Сестра и брат генерала умерли от голода и издевательств немцев в Кенигсберге, где и похоронены.[238] Германцы вообще – звери к своим пленным и заложникам. Старшие сыновья Георгия Ренненкампфа тоже погибли, их судьба нам неизвестна. В живых остались только жена и девочки.[239] Что теперь с ними, не имею сведений. Жорж пал как истинный, верный сын России. Мир праху твоему!
Обо всем случившемся с братом муж, а также Сухомлинов и многие в Петербурге знали благодаря испанскому послу.[240] По просьбе генерала он вел переговоры с Германией о выдаче тела Георгия Карловича. Немцы отказали в этом, возможно, потому, что на теле брата имелись признаки насилия, а может быть, и следы пули.
До чего же дошел цинизм Сухомлинова – он не стеснялся пользоваться для своих анекдотов и бомо[241] даже именем мученика-патриота, сознательно пошедшего на верную смерть. Бог – ему судья. Все это и многое другое он делал для того, чтобы погубить репутацию генерала П. К. Ренненкампфа, которого не терпел. Сначала у Сухомлинова был праздник, т. к. муж не вернулся в войска, вышел в отставку и расстался со своим генерал-адъютантством. Наконец, началось расследование генерала Баранова,[242] а при большевиках его продолжила комиссия под председательством Муравьева, где следователем был пресловутый (левый) полковник Коренев.[243]
Бог покарал Сухомлинова за все его деяния: он сам подал в отставку, и еще при Царе оказался в Петропавловской крепости, был отдан под суд, а его имя трепалось по всем газетам и в России, и за границей.[244] Конечно, он потерял свое генерал-адъютантство, за которым долго охотился. Он получил его после генерала Ренненкампфа, и за это так ненавидел моего мужа. Сухомлинов потерял положение – все, для чего он жил, и чем дорожил.
Мой муж до самой своей смерти был очень верующим, поэтому все огорчения, козни и потери ему было легче переносить, чем другим, у которых Бог с маленькой буквы, идол власти, средств и положения.
Наши мучения не кончились. Я еще не уехала из Вильно, т. к. передавала все свои дела в обществах и комитетах, где была председательницей. Хотела собрать советы, ревизионные комиссии и сдать своей помощнице все в порядке и так, как того требует закон. Оставались еще дела школы «Белого Креста», где казначеем был чудный человек, отставной генерал и домовладелец Новиков Никол[ай] Петрович.
Неожиданно ко мне приехала Madame Ивашкевич[245] – жена начальника (директора) Казенной палаты, очень симпатизировавшая мне. Это было чем-то вроде институтского обожания, хотя дама уже не была двадцатилетней, но есть чистые натуры, которые остаются детьми на всю жизнь. К таким типам она и принадлежала. Со слезами на глазах Madame Ивашкевич сообщила мне о людской низости, что все эти дни защищала меня, как могла, от слухов, пущенных начальником Контрольной палаты в городе Вильно.[246] По ее словам, она знала наверное, что это он распускает клевету, утверждает, будто я насовсем уезжаю из Вильно с большими суммами школы «Белого Креста».
Я, как могла, успокоила ее. Поблагодарила за защиту, а еще больше за то, что она сообщила мне о начальнике Контрольной палаты. Теперь я смогу устроить так, что он сам себе даст пощечину и сам защитит меня от своей клеветы. При этом мне не надо будет ни прибегать к суду, ни как-либо его наказывать: он накажет себя сам. Madame Ивашкевич очень обрадовалась и поинтересовалась, как я его проучу, но я ответила: «Прочтете в газете и сами все поймете». Уверила, что это ее вполне удовлетворит, долго ждать не придется – какая-нибудь неделя, просила никому не говорить о визите ко мне и предупреждении о выдумщике и сплетнике. Она это обещала и сдержала свое слово.
Все отчеты по моим комитетам я уже сдала, заканчивала только отчет по «Белому Кресту», времени не хватало – была масса работы по другим обществам, и сдавала я их по порядку. Вот почему говорилось только о суммах «Белого Креста».
