К счастью, я вовремя успела спрятать моего генерала. Мой деверь и греческий консул Таганрога Спассарис[291] устроили его у знакомых греков. Поместить мужа в самом консульстве было нельзя, так как весь маленький городок знал о наших отношениях с греческим консульством, и находиться там генералу было бы небезопасно. К тому же, хотя консульство считалось неприкосновенным, но от большевиков можно было ожидать всего: они не постеснялись бы его обыскать. По моей просьбе генерал сбрил усы, чтобы не быть узнанным, в штатском платье и с греческ[им] паспортом на имя Павла Ригопуло поселился у знакомых греков. Этот дом выбирался с большими предосторожностями: он находился у обрыва над морем и имел два выхода – на улицу и к морю. Это позволяло незаметно уйти в случае обыска.
Не прошло и получаса после обыска, как в наш дом опять явились те же лица. Вероятно, они думали, что муж мой вернулся, и они застанут его врасплох. На вопрос, где мой муж, я ответила большевикам, что он бежал. Когда они стали расспрашивать о месте нахождения генерала, я невольно рассмеялась и довольно смело спросила: выдали бы их жены белым, если бы те стали их искать. Они не нашлись, что на это сказать, и покинули наш дом.
Хотя большевики знали наверняка, что генерал покинул свою квартиру, и его нет с нами, обыски все-таки не прекращались. Порой их было девять-десять в день. Мы привыкли, и не обращали на них никакого внимания. В то время как поставив у каждого окна и двери по солдату, большевики шарили по всем комнатам, углам, комодам и шкафам, мы продолжали обедать, ужинать, читать и заниматься своими делами.
Я опасалась только за коллекцию чудного оружия моего мужа и тщательно ее скрывала. Забрала ее со склада греческого консульства, зашила в рогожи, сложила в саду у дома и прикрыла старым железом с крыши. Стояли холода, и снег присыпал все это белой пеленой. Когда же потеплело, и снег стаял, стало хуже, но, к счастью, никто ни разу не обратил внимания на мое сооружение. Вероятно, большевикам казалось, что это старый хлам – железный лом и более ничего.
Однажды, когда я была дома одна с детьми, явились какие-то солдаты и с ними десять конных большевиков, которые остались возле парадной двери. Несколько солдат также не вошли в дом. Они производили впечатление переодетых в солдатскую форму хулиганов и вели себя неспокойно. Один из них сорвал греческий флаг, висевший над парадной дверью, так как Е. И. Крассан был заместителем консула.
Сначала у меня потребовали паспорт. Солдат повертел документ в руках (думаю, он был неграмотный), вернул его и велел мне следовать вместе с ними в их главный штаб. Он находился недалеко от нас в чудном доме Адабашева[292] на Александровской улице. Я оделась, взяла с собой немного белья на всякий случай, так как не знала, долго ли меня будут держать как арестованную, сошлют или, может быть, расстреляют. Детям я сказала, где меня может найти Е. И. Крассан.
Большевики повели меня посередине улицы, окружив всадниками. Кроме них, шли и пешие солдаты. Картина получилась грандиозная – одну женщину вели с «почетом», как какого-то разбойника. Я была совершенно спокойна и шла, не торопясь. Вместе со мной медленно двигалась вся процессия. Лошадиные морды находились совсем близко от моего лица. Это было мне неприятно, так как я знала, что есть лошади, которые кусаются.
Хотя дорога в штаб большевиков была недалекая, невиданное доселе шествие привлекло немало зрителей. Они присоединялись к процессии и громко возмущались тем, что беззащитную женщину гонят посреди улицы лошадьми. Наконец толпа потребовала, чтобы солдаты вели меня по тротуару. Моя «свита» – большевики – к моей радости исполнили требование толпы. Я перешла на тротуар вместе с пешими солдатами, а конные продолжали ехать по мостовой. Для меня это было и легче, и спокойнее. Ведь рядом уже не раздавались храп и фырканье лошадей. Толпа шла за нами до самых дверей штаба.
Когда я прибыла в штаб, из «начальства» там никого не было. Пришлось порядочно ждать, пока пришел комиссар. Между тем Е. И. Крассан вернулся домой, и дети рассказали ему обо всем, что произошло, в том числе и о сорванном греческом флаге. Он сразу же сообщил греческому консулу Спассарису об оскорблении флага, и вскоре взволнованные Крассан и Спассарис были уже в штабе большевиков. Комиссар, узнав об оскорблении флага и видя перед собой двух консулов, собиравшихся заявить протест, струсил не на шутку. Тут же явились и другие главари большевиков, и наши роли моментально переменились. Уже не они, а мы стали обвинителями и судьями. Я говорю «мы», так как большевики считали меня сестрой Крассана (а я была всего лишь его бэль-сёр[293]), но мы не ставили точек над i. Быть может, это и спасло мне жизнь.
