«Вот странно, – сказала я. – Я – его жена, а ты меня не знаешь! Если ты служил у нас, то не мог бы меня не знать. Когда мы поженились, у нас не было автомобиля. И ты говоришь, что провел двадцать лет на каторге?» Затем спросила, сколько ему лет, и он, не подумав, сразу назвал свой возраст – двадцать четыре года. Тогда, рассмеявшись, я обратилась к окружающим и сказала, что, выходит, ему было четыре года, когда он служил шофером у моего мужа.
Все от души хохотали над неудачливым агитатором. Он сам себя высек: не умел врать и попался на своей лжи. В толпе раздавались возмущенные возгласы, агитатора обвиняли во вранье, вытолкали кулаками, и он моментально исчез, как сквозь землю провалился. Воспользовавшись своей победой, я сказала толпе, что вот таких-то они и слушают, не думая о том, что им рассказывают.
Толпе понравилось, как я вывела вральмана на чистую воду. Люди расходились и судачили: «Вот так баба! Рассудила, как Соломон! Все ясно стало». Народ был простой и высказался, как умел. Обыск же на этот раз у меня не произвели. Эта история так всех насмешила, что у большевиков пропала охота его проводить. Стыдно, очевидно, стало!..
Наступило второе марта. Мы сидели за столом и спокойно обедали, вдруг с улицы раздался резкий звонок. Е. И. Крассан встал и сам открыл дверь. Он думал, что пришли с обыском, и уже собирался дать достойный отпор. К несчастью, это было не то, что мы ожидали, а то, чего совсем не ожидали. В столовую вбежал сын греков, у которых скрывался мой дорогой муж. Прерывавшимся от волнения голосом он сказал, что генерал арестован. Это известие было для нас как гром среди ясного неба.
Я словно окаменела, не могла двинуться с места, сознавая, что свершилось ужасное, то, чего так старались избежать, то, чего так не хотелось. Неизбежное совершилось… Как сквозь сон до меня доносились рыдания дочери Татианы и Е. И. Крассана, успевшего за это короткое время полюбить моего мужа, привязаться к нему как к близкому и родному человеку. Плакать я не могла, слишком большое горе придавило меня. Сердце говорило, что это – конец. Ничто не спасет мужа из рук людей, вершивших судьбу России. Я находилась в безвыходном положении – не могла ничего предпринять, не знала, как помочь мужу.
Было неясно, арестовали ли его только по подозрению или уже установили, что он и есть генерал Ренненкампф. В лицо его никто не знал. Наружностью он стал неузнаваем, поэтому арестовавшие его могли сомневаться, тот ли это, кто им был нужен. К тому же мне не было известно, признался ли генерал в том, кто он, или скрывает это. Итак, я решила ждать – молчать и ничего не предпринимать, чтобы усыпить бдительность большевиков. Не зная, как обстоит дело, я только могла повредить генералу своими действиями.
После нескольких томительных дней за мной приехали из штаба большевиков на автомобиле и повезли на допрос. Обращались со мной очень вежливо. Я собрала всю силу воли, хотела казаться спокойной и не выдать своего волнения, чтобы не повредить мужу. Большевики же все больше и больше убеждались в том, что либо арестовали не генерала, либо я ничего не знаю о его аресте.
На допросе задавали все те же вопросы, что и раньше: жена ли я генерала Ренненкампфа, знаю ли, где он скрывается. Наконец, меня спросили, узнаю ли я своего мужа, если мне его покажут. «Покажите», – сказала я, а сердце мое так и упало.
Часовой распахнул дверь, и я ясно увидела мужа. Он сидел на диване возле овального стола, работал над своими мемуарами. Старая картина. Я и рада была, что он еще жив, и горевала, что не удалось его скрыть от палачей! Сделала равнодушное лицо (чего мне это стоило) и безразлично смотрела в комнату, где находились и другие люди. Это была как бы приемная комиссара – морского министра матроса Канунникова.
Я все еще не знала, как ведет свою линию муж – держит ли их в недоумении, ведь у него был паспорт умершего грека Ригопуло, или объявил, кто он. Комиссар все время следил за моей реакцией и, как я видела, мне удалось ввести его в заблуждение. Наконец он спросил: мой ли муж сидит за столом. Решив выиграть время, я ответила, что издалека не вижу. Тогда меня попросили войти в комнату и подойти к мужу. Положение мое становилось невыносимым. Я не знала, как поступить, чтобы не повредить моему дорогому страдальцу, и молчала, пытливо глядя ему в глаза. Он все понял и пришел мне на помощь. Улыбнувшись, сказал, что признался и попросил меня сказать правду. Как гора свалилась у меня с плеч. Спокойно, как могла, призналась, что это – мой муж. Обменявшись с ним несколькими фразами, я должна была его покинуть, уйти домой, предварительно заручившись разрешением большевиков приходить к мужу на свидания.
