Затем они потребовали немедленно сдать все имевшееся в доме оружие. Яков обещал это сделать и велел экономке принести все ножи и вилки, какие у них были. Она тотчас же с улыбкой принесла их. Яков сказал, что он, к сожалению, не военный, и это все, что у него есть. Большевики ответили: им нужно оружие, а не столовые ножи и вилки. Пусть благодарит Бога, что он – глубокий старик, другому эти насмешки не прошли бы даром. Яков же на это возразил, что ножи и вилки вполне могут заменить оружие. Этим инцидент и закончился. Яков от души посмеялся над большевиками и их обыском.
П. К. Ренненкампф был настоящим рыцарем во всем. Он был удивительным мужем – за все время совместной жизни между нами ни разу не было ни одной вспышки или разногласия. Муж всегда был вежливым, тактичным, мягким, ласковым и добрым; заботился обо мне и наших детях. Как только его хватало на все! Если он уезжал по своим служебным делам или на войну и мы расставались, то каждый день я обязательно получала от него письмо, полное ласки и любви.
У меня было слабое здоровье: я быстро утомлялась, нервы были неважные, сердце вялое. Муж всегда помнил об этом и очень берег меня. Нередко здоровье не позволяло мне выезжать вместе с ним <в свет>, и ему, бедному, приходилось отдуваться за нас обоих, объясняться, почему я не приехала. Тому, что я так слаба, и вечера и балы меня утомляют, не особенно верили. Это и не удивительно, так как внешне я выглядела здоровой, и правду о моем состоянии здоровья знал только мой доктор. Лишь в редких, исключительных случаях, например, когда положение не позволяло не присутствовать на каком-либо торжественном приеме, муж просил меня собраться с силами и вместе с ним отбыть «светскую повинность», как он это называл. Тогда мне давали «спермин Пеля»[318] или старое венгерское вино в микроскопическом бокальчике, и это придавало мне сил и энергии.
Когда я заболела двусторонним воспал[ением] легких и одновременно плевритом и была на волосок от смерти, муж сам ухаживал за мной, и никто, ни одна сестра милосердия не могла мне угодить так, как он. Я была очень нервной и не переносила ни малейшего шума, даже шагов в туфлях. Муж оставлял обувь за порогом моей комнаты и, чтобы меня не беспокоить, ходил в носках. Натерпелся он тогда, бедный! Отпустила я его только после кризиса, когда сестра милосердия уже могла мне угодить.
В один из наших приездов в Питер мы с мужем взяли ложу в зале Большой консерватории на концерт Вари Паниной.[319] В соседней ложе оказался Сухомлинов с двумя престарелыми сестрами и со своей невестой (они вскоре поженились). Хотя он был большим врагом моего супруга и чинил ему массу всяких неприятностей, но муж все-таки зашел в ложу к военному министру и приветствовал его. Этот поступок в очередной раз показал, насколько П. К. Ренненкампф был корректным, дисциплинированным и светским человеком.
Мне вспомнилось, как в одно из Рождеств (Рождество Христово) 24 декабря я устроила елку для детей. Свои приготовления держала в тайне, и мне помогала только француженка-гувернантка. Я накупила массу украшений: картонажных игрушек, куколок, ангелков, и елка вышла большая, богатая и красивая. Никто о ней не знал.
Вечером ее зажгли и пригласили всех в зал. Чужих не было – только свои: к празднику из Петербурга всегда приезжали дочь моего мужа Ира с его сестрой Бетси Крузенштерн. Под елкой для всех лежали подарки, в том числе и для всей прислуги. Их я раздавала сама, так как знала, что кому предназначено и где все лежит.
Я была уверена, что елка произведет фурор, и стояла с сияющим лицом. Муж же улыбался, но ничего не говорил. Тогда я спросила: не находит ли он, что елка просто чудесная. Он засмеялся и сказал мне на ушко, чтобы никто не слышал: «Чудесно, чудесно! Ты все повесила на елку, только ботинок недостает!». Конечно, он шутил, но я поняла, что муж всегда делал блестящую елку. Украшал елку только блестящим: бусами, снегом, золотыми и серебряными нитями, свечами, звездами, разноцвет[ными] шарами, золот[ыми] и сереб[ряными] орешками. Никаких игрушек и картонажей – так было принято в их семье. Я же сделала так, как делалось в нашей семье.
Все-таки мне было не по себе – обычно ему нравилось все, что я делала, и я к этому привыкла. Муж очень любил меня и знал, что его слова меня не обрадуют. Несмотря на это, он не стал кривить душой и сказал то, что думал. И я это оценила.
Будучи уже генерал-адъютантом и командующим войсками, мой муж объезжал округ и попал на обед к одному генералу (это происходило в Риге). Во время обеда он заметил за столом очень старую старушку, которая безмерно жеманилась, стеснялась и все время краснела. Было видно, что она чувствовала себя не в своей тарелке. Хозяин дома время от времени переглядывался с нею и делал ей какие-то знаки, отчего она смущалась еще больше.
