Мой второй муж генерал Ренненкампф, приехав в Питер из Крыма в первые дни начала революции, оказался на улице, так как никто не давал ему пристанища. Ни одна гостиница не хотела принять военного; была опасность самосуда со стороны толпы. На улицах чернь толкалась взад и вперед и искала военных, особенно в высших чинах; распропагандированная и озлобленная толпа считала их врагами народа. Многих офицеров нещадно убивали или в лучшем случае – арестовывали.
Тогда мой муж явился в Государственную думу, в Таврический дворец и там просил приема. Керенский принял генерала и отвел ему место в Таврическом павильоне, где уже сидело несколько высших военных и гражданских чинов, хотя те были задержаны, а не прибыли добровольно, как мой муж.
Вскоре пошла неразбериха; и с арестом генерала Сухомлинова поднялось большое брожение в самом Таврическом дворце. Чтобы обеспечить безопасность арестованным, Керенский распорядился перевезти всех в Петропавловскую крепость. Так попал и мой муж в крепость, причем Керенский сказал ему, что он будет освобожден, как только волнение уляжется.
Беспорядки, однако, все усиливались. А в конце дело дошло до большевистского переворота, когда даже Керенскому пришлось бежать, спасая самого себя. О муже моем все позабыли, и он никак не мог вырваться из крепости, хотя его никто и не арестовывал. Такова уж судьба мужа моего!
Положение мое было ужасно. Раньше имя мужа, которое я носила, всюду открывало мне двери; теперь же я боялась произнести его, чтобы не навлечь на себя беды. Как изменчивы времена! Как зыбка слава человеческая! Все – суета сует!
Жаль мне было мужа, сидевшего месяца в крепости в нечеловеческих условиях. Я была обременена детьми. Одной дочери было б, другой – 12 лет. Отправила я их к родственникам на юг России, а сама переехала в пустую квартиру родственников в Питере и начала хлопотать о своем муже. Было очень трудно. Все-таки добилась разрешения на свидания с мужем в крепости. Однако невозможно было мне говорить с мужем о его делах. Царило всюду беззаконие. Ничего нигде добиться нельзя было. Говорить с мужем разрешалось в присутствии «начальства» – простых солдат – в какой-то комнате верхнего этажа крепости. Эта комната была приличная, и я не имела понятия о казематах в Трубецком бастионе, где сидел муж. У него была вечная ночь, и горела на потолке маленькая лампочка. Сырость и холод там были страшные. Жил муж в голоде. Над ним издевались, как могли. Да простит Господь терзателей его, ибо не ведали они, что творили.
Мы говорили с мужем о здоровье, об имущественных делах. За девять месяцев сидения в крепости муж совершенно не знал, что творится на свете. Он был как заживо погребенный. Некогда здоровый и сильный, теперь генерал был совершенно разбитым, больным, слабым. Свидания были коротки – два раза в неделю по десять минут.
Приходя со свидания домой, я рыдала безутешно; ничем не могла помочь я страдальцу моему. Никто, кроме Бога, не видел моих слез. Не только квартира, но и весь дом, где я поселилась, был пуст. Все бежали – кто куда – от страха. Была в доме только я да под лестницей – швейцар; это было все население в большом доме. Я голодала, так как денег у меня почти не было. И хлеба не могла я получить; его давали по карточкам, я же была приезжая (из Ярославля на Волге); да и боялась просить хлебную карточку, чтобы не выдать своей фамилии. Тогда никто не прописывался. Все прежние учреждения полицейские были разгромлены, а новых еще не наладили. Меня могли выслать из Петербурга, если бы знали – кто я, или просто – арестовать. Тогда бы мой муж совершенно пропал.
Видя мои слезы и молитвы (а я прибегала к Нему, как многие из номинально религиозных молятся тогда, когда им плохо, и в радости забывают Его), Бог помогал мне. Швейцар, зная о моей беде (до того он знал меня несколько лет), стал по утрам отделять от себя кусок хлеба и приносил мне еще откуда-то кипятку. Конечно, я платила ему за все; но все-таки – какая же эта была добрая душа! У меня случайно были чай и сахар, которые я привезла с собой. Все мое питание состояло из чаю, сахару и куска хлеба.
При встрече муж спрашивал меня – почему я так худею. Я не могла сказать правды мужу; боялась, что подслушают «церберы», которые присутствовали при наших беседах, и меня лишат свиданий; ведь голод был пятно на революции. Мне, поневоле, приходилось говорить мужу о «диете».
Возвращалась я домой и опять плакала горько, так как видела мужа совсем больным. Надо было хлопотать о переводе его в госпиталь. У него образовалось воспаление сердечной аорты.
Передавая мой рассказ не в хронологическом порядке, описываю здесь происшествия, наиболее запечатлевшиеся у меня, независимо от времени, когда они имели место.
Молилась я однажды и в изнеможении заснула; и вот снится мне, будто приходит от Господа Николай Чудотворец; посмотрел святой на меня ласково, с сочувствием, и говорит: «Успокойся, Вера, все хорошо будет». Я так была потрясена сном, что стала рыдать и долго не могла прийти в себя; осчастливлена была мыслью, что я не одна, что Господь со мною.
