И правда! В те дни, куда я ни обращалась, везде был успех. Во-первых, Керенский велел выдать мне пенсию за время нахождения при нем моего мужа в крепости. Только я одна, вернее, один мой муж из сидевших в крепости – получил пенсию полностью, так что я сразу разбогатела. Во-вторых, Керенский разрешил нотариусу поехать в крепость к моему мужу, который подписал полную доверенность на мое имя, и я смогла, таким образом, перевести пенсию на юг, где находились мои дети, – чтобы никто деньги опять не мог отнять; революция на юг докатилась не сразу.
Итак, я получила средства, на которые смогла впоследствии перевезти на юг и моего мужа. На эти деньги я жила до самого отъезда за границу. Хотя я была неопытна и непрактична, все же, с помощью Божией, дела наладились хорошо. В-третьих, Бог помог мне перевезти мужа из крепости в госпиталь, при каком-то арестном доме в Петербурге у Николаевского вокзала. Там мужу было хорошо. Он перечитывал газеты за месяца, когда он находился в крепости, и вошел в курс всех потрясающих революционных событий. В-четвертых, муж подлечился и окреп; а потом революционная комиссия совершенно его освободила и позволила ему проживать во всех городах России, не позволив ему лишь уехать за границу.
Но выехать нам из Питера было трудно. Запись на железнодорожные билеты была невероятно длинная; а положение все ухудшалось; солдатские советы были жестоки. Много было пьянства, грабежей. Комендант выпустил моего генерала из арестного дома по бумаге от комиссии, но куда мне его было деть в Питере, покуда придет на выезд наша очередь?
Пришла мне мысль, и думаю – от Бога – отвезти мужа не к себе, а к одной дальней родственнице моей по первому мужу. Для большей безопасности вид генерала был изменен. Родственница согласилась поместить у себя мужа.
Пошла я на вокзал похлопотать насчет билета. Слышала разговор, будто кто-то стоял месяц в очереди и билетов не получил. Упало у меня сердце. Неужели не вывезти мужа? Заплакала я, вспомнив детей и мужа.
Вдруг подходит ко мне дежурный солдат с винтовкой и спрашивает – о чем это я плачу? Я ответила, что мне нужно скорее выехать в Таганрог к детям, но что билетов достать нельзя. Солдат ответил на это: «Ну, ничего, ничего; я устрою вам это дело в одну минуту!» Подошел он к первым, стоявшим у кассы, и стал спрашивать, кто куда хочет взять билеты. Седьмой или девятый в ряду ответил, что он едет в Таганрог. «Ну так, – сказал ему солдат, – возьмите еще билет туда же, а я сейчас деньги принесу». Подошел ко мне солдат и говорит: «Сейчас билет вам купим; давайте деньги на него». Я ответила, что мне надо два билета – что я не одна еду. «Давайте на два и получите два», – обрадовал меня этот добродушный простой человек. Вручил солдат мне два билета в Таганрог, и на другой день мы уже ехали туда с мужем. Но на радостях я и тогда забыла воздать благодарение Господу.
Теперь яснее понимаю, что нужны нам, людям, испытания, чтоб научились мы обращаться больше к Богу.
Дорога от Петрограда до границы Области Войска Донского была очень опасна, так как на каждой мало-мальски значимой станции в поезд входили группы солдат-большевиков для проверки пассажиров, для осмотра багажа и для контроля паспортов; пассажиров, казавшихся им подозрительными, они обыскивали.
Муж был в штатской одежде. Опасность с ним была еще больше оттого, что он ни за что не хотел оставить пожалованную ему Государем бриллиантовую шашку; со страшным риском взял ее с собой. Она находилась в деревянном футляре, по виду которого нельзя было догадаться о содержимом его. Если бы шашку у мужа нашли большевики, то расстреляли бы его за это на месте. Поместился генерал в вагоне наверху. Футляр с шашкой был под ним. Там он всю дорогу, как слабый старик, и пролежал, вплоть до Дона. Много заходило в вагон солдат; посматривали они на мужа; потом махали рукой и говорили: «Там больной старик!» Никто ни разу не потревожил его. Не тронули солдаты также наши чемоданы и не спрашивали у нас паспортов.
На Дону картина была совсем другая. Не было там большевиков тогда, и царила полная свобода; продуктов было вдоволь.
От утомительного лежания в дороге мужу нужно было много отдыхать. В Таганроге мы увидели, с большой радостью, наших детей и зажили там спокойно, залечивая наши раны от пережитых терзаний. Но и тут не воздавала я благодарности Богу, избавлявшему нас от тысяч разных бед.
Докатилась, однако, волна большевизма, в конце концов, и до Таганрога. Приступили коммунисты к моему мужу-генералу, и уже тогда ничто спасти его не могло. Умер он от рук большевиков – в страшных мучениях. Генералу выкололи оба глаза и оба легкие искололи кинжалами. Эти неописуемые муки были причинены бедному моему мужу большевистскими палачами-кавказцами. Мужа моего буквально обескровили. Это засвидетельствовано было врачами, которые осматривали тело мужа, когда оно было найдено.
Предлагали большевики мужу жизнь, если бы он согласился командовать войсками коммунистов, когда приближались германцы для оккупации Таганрога.
