Идея материнства, взятая выше вегетативной базы, на уровне сосуществования с детьми, создает опыт совместного бытия, последовательного становления и взаимных метаморфоз. Одно поколение переплетается с предыдущим и последующим, образуя многожильный родовой побег, чувствующий самое себя на различных участках временного потока и управляемый памятью. Когда слабеет сила тока или истончаются волокна межпоколенческой связи, то энергетические и информационные пустоты в прошлом остро ощущаются ныне живущими и требуют от них восполнения ущерба.
В 1885 году я родилась в Ревеле. Ревель — портовый город Прибалтики. Город старинный, с узенькими уличками, такими узенькими, что по ним могла проехать одна лошадь с пролеткой. От рынка раскинулась площадь перед ратушей и начиналась главная улица с множеством магазинов по обе стороны, из которых одна — справа через скверик с сиренью, подходила к конке; и конки, громыхая и звеня через весь город, подъезжали к самому синему морю и прекрасному парку Екатериненталь, посаженному Петром I.
Идя по главной аллее парка, чувствуешь уже горько-соленый запах моря и его сладкую свежесть. С пляжа — длиннейшие мостки, не меньше километра, а там — три домика, три купальни: мужская, женская и детская. Таков был Ревель, таким я его помню.
В первой половине 1880 года в связи с ростом заморской торговли ревельский порт по внешнему обороту некоторое время занимал третье место в России. Порт: в нем всегда много пароходов, уходящих во все стороны света и прибывающих из разных стран. Свежий приятный запах моря смешан со струями, доносящимися от рыбы, смолы, нефти. Здесь всегда много движения. Грузчики то выгружают, то грузят, согнувшись в три погибели; несут ящики тяжеленные или огромные махины мешков.
Папа мой был финским консулом, имел много дел с капитанами судов, часто бывал с ними в клубе. Очевидно, капитаны эти были из северных стран: с обветренными загорелыми лицами, у некоторых — бороды вокруг щек и под подбородком. Наверное, шведы, финны и норвежцы, потому что мы не понимали их языка — все они очень бойко говорили по-немецки и по-эстонски.
Жили мы на Нарвской улице, по которой бежалаконка, летом она была открытая, с полосатой занавеской. Окна деревянного дома выходили на улицу в палисадник лицевой стороной, а во двор смотрели окна из детской, столовой, людской и кухни. Двор был большой, хороший, и летом мы все — дети, родные — встречались, ссорились, мирились и снова ссорились, но никак не разлучались, вместе нам было весело. В саду у бабушки была замечательная беседка, сад был большой, и от него до моря было совсем не далеко.
Нас, детей, трое: Боря, Жоржик и я. Боря — живой, умный, прилежный и послушный мальчик. Он был только на два года старше меня.
Был очень изобретателен в играх. Когда по Нарвской прошла конка, он сразу выдумал игру «в конку». Побывал в цирке — и сразу же появился в нашей игре «цирк под водой».
Он не сидел без дела и был вечно занят. Строя домики из кубиков, всегда говорил маме: «Когда я вырасту большой, то обязательно выстрою большой дом для тебя, мама». Мы все деятельно принимали участие в его играх. Он был нежным ребенком, хорошим сыном, чудным братом и верным товарищем. Единственным его недостатком была плаксивость.
Жоржик был младше меня на четыре года. Это был толстенький, упитанный ребенок. Флегматичный, аппетитный; его вечно все тискали, что он переносил довольно хладнокровно, и любил больше всего свою няню, которую звал «Май Ема». Я помню день, когда он родился. Помню, как папа привез плетеную коляску, и она грелась перед печкой. Помню, как в ванночке купали его, и мы с любопытством и нежностью смотрели и радовались прибавлению нашего семейства.
Папа был очень красивый: с гладко зачесанными густыми волосами, правильными чертами лица, усами как тогда носили и обаятельной улыбкой. Очень деятельный, энергичный, всегда занятой, папа непременно уделял нам свое внимание. Перед обедом он требовал, чтобы мы без всяких разговоров проглатывали ложку холодного рыбьего жира, закусив густо посоленным куском хлеба. Быстро, не конюча и не придавая этому значения. Надо, и все!
То же было, когда болели бронхитом. Папа сам наливал в кружку кипящее горячее молоко и туда же из сифона — сельтерскую или боржоми, и пока оно пенилось, не дожидаясь охлаждения, надо было выпить. Мы ненавидели горячее молоко — разговоры были бесполезны. Положено, и все!
Папа был непреклонен. Все равно он был самый лучший. Он все мог и все умел, как волшебник! И по тому, с каким вниманием и уважением слушали его капитаны, я поняла, что папа знает много такого, что неизвестно им.
