Маму часто навещали ее сестра Людмила и жены братьев тетя Соня, француженка, и тетя Шура, молодая, только что вышедшая замуж за дядю Леню. Постоянными гостями была и семья маминой подруги по пансиону, Карышевой, у которой дети были однолетки с нами. Дом наш отличался гостеприимством, и все чувствовали себя как дома. Но папа стал часто опаздывать к обеду, и мама беспокоилась, ждала его, иногда плакала. Я спросила, почему она плачет. «Ты думаешь, что папа утонул?» — спросила я. «Нет, так, я беспокоюсь». Впоследствии я узнала, что папа пропадал в клубе, и маме это очень не нравилось. Она часто оставалась вечером одна, была расстроена, бродила из комнаты в комнату, и было видно, что ей нечем заняться.
Когда я стала старше, узнала, что папино хождение в клуб нередко кончалось выпивкой. Это вызывало у мамы слезы и постоянную тревогу. В это время у нас в доме появился дядя Иосиф. Он приходил к нам часто и на Рождество принес маме красивого бульдога, у которого голова отвинчивалась, и там были конфеты.
Мама моя была очень красивая: большеглазая, с чудными волосами, гладко зачесанными, доходившими до спины. Она была приветливая, ласковая, чрезвычайно хлебосольная. Мы, дети, ее очень любили и боялись: случись какая-нибудь шалость, ничего от нее не скроется — посмотрит и скажет: «А ну-ка, расскажи, как же это так случилось», — и смотрит прямо в глаза, и ждет правдивого ответа. «Если соврешь, все одно увижу — ложь всегда в глазах видна». Этот страх не делать недозволенного и не лгать прошел через всю жизнь, поэтому маму звали вездесущей и всезнающей.
Однажды папа из театра пришел заболевшим, наутро выяснилось, что у него крупозное воспаление легких. Он, вспыливши, выбежал на улицу и выпил холодного пива. Вот пришли страшный день и страшная ночь, я жалась к маме, и почему-то мы не спали в кроватях, а сидели на сундуке в теплой комнате около маминой спальни. Я вздремнула, и мне приснилось, что вся комната наполнилась удавами и некуда от них спрятаться. Я закричала. Мама в тревоге спрашивает, что со мной, а со мной — ужас, преддверие ужаса. Папа звал меня.
Папа умер, все кончилось. В гостиной между тремя окнами стояли высокие, затянутые белыми простынями зеркала, в комнате холодно, запах ладана, много чужих и разных людей. Мама похудела, в черном платье, с красными глазами. Какой-то страшный холод и бездомность в доме. Пустой кабинет без хозяина. Закрытый футляр от корнета, уже не польются звуки отсюда. Сломалась вся жизнь, мы все как потерянные. И сейчас же нам нужно было выехать на другую квартиру. Она была маленькая, в плохом деревянном доме на втором этаже, с кривым полом и крысами. Как-то безнадежно и беспросветно было в нем. Дни тянулись длинные-длинные и похожие один на другой. Иногда забегали две молодые жены маминых братьев, которые совсем недавно женились. Навещал нас и дядя Иосиф и спрашивал, не хотели бы мы поехать в Москву. Я не помню, что мы отвечали, думаю, нам было все равно. Нам было скучно, скучно жить.
С осени Боря начал ходить в гимназию, я целыми днями вырезала из модных журналов детей и теток, раскрашивала их. Томительно тянулись дни.
Мама все куда-то уходила, и потом мы вдруг переехали в квартиру к старому маминому дяде Мише. У него было совсем противно — так пахло табаком, что дышать нельзя. В передней перед большим зеркалом стояла скульптура, называлась «Три грации». Было неуютно и очень скучно. Узенькая лестница вела на второй этаж, а окна выходили на бабушкин двор. Я продолжала вырезать надоевшие мне картинки и все ждала чего-то. Делать было нечего. Мама утешала, что мы только несколько дней поживем у дяди Миши и потом уедем. Так оно и получилось. Мама вышла замуж за дядю Иосифа. Свадьба была в квартире у тети Лизы.
Смутно помню день маминой свадьбы: обед, много людей. И дядя Иосиф поцеловал маму. Мне хотелось выкрикнуть: «Не смей!» — но я затаилась, молчала.
После свадьбы мы поехали на вокзал. Нас все провожали, целовали, что-то говорили. Потом свисток, и мы тронулись. Ехали две ночи и наутро были в Москве. Дядя Иосиф нанял большую четырехместную коляску. Мы в ней все поместились: и няня Эмилия, и кухарка Мария, ехали долго, даже надоело сидеть.
Наконец, остановились у красного трехэтажного кирпичного дома. Разделись, и я, к моему удивлению, увидела в гостиной нашу ревельскую мебель, обтянутую красным штофным шелком. В столовой мебель была не наша, и медный маленький самовар тоже был не наш. Он кипел, мы пили какао на воде с московскими горячими калачами, сливочное масло таяло на них. Таких булок мы в Ревеле никогда не видели.
Квартира была на третьем этаже, в ней пять комнат, отапливалась она дровами, так же, как и на кухне, всегда топилась плита, она топилась с утра до вечера, ею обогревались и комнаты. Водопровода и канализации не было.
Каждое утро приезжал водовоз, и носил полные ведра с водой, и выливал ее в кадку, которая стояла между внутренней и наружной кухонной дверью.
