Обыкновенно детей укладывали спать часа в четыре. Спать не хотелось, и мы долго ворочались в кроватях и никак не могли уснуть. Из комнаты раздавались всякие волнующие нас звуки. И вдруг тебя будят: «Ксенечка, вставай». Сразу даже не разберешься, почему. «Одевайся, сейчас елку зажгут». И вот надеваешь на себя все чистенькое, приготовленное на стуле: белье и платье. Помню, меня особенно радовали новые резиночки, чулочки, туфли — все с такой любовью положенное, по порядку, как одеваться. Няня расчесывает волосы, завязывает бант. Мальчики в новых матросках. И вдруг раздаются громкие торжественные аккорды. Двери открываются, и мы ошеломлены прекрасным зрелищем нарядной елки, сияющей сотнями огней, сверкающей серебром и золотом и бусами. Глаза беспокойно ищут обещанного подарка. Беремся за руки, поем, водим хороводы — в зале много детей: двоюродные братья, сестры, дети дворника, прачки — всем, с кем играли мы и кто жил в нашем доме, лежат готовые подарки. Музыка прерывается, дети получают то, что давно хотелось, и каждый поглощен своей игрушкой.
Подальше от елки, на столе, приготовлены подносы со сладким. Все, что покупалось в течение недели, все лежит на подносах. Мы щелкаем орехи, чистим миндаль и надеваем на острый конец изюминку — получается гриб. И занятно, и вкусно. Так быстро проходит рождественская елка! Не успеешь ею насладиться вдоволь, как уже спать. Сколько времени ждали, и так быстро все кончилось. И как хочется продлить этот прекрасный день! Нас успокаивают, что елка продлится до 6 января. Но Рождество-то прошло. Радость ожидания, гости, подарки — все это кончилось. Елка будет стоять, как прекрасное напоминание этого вечера. Потянулись будни — игра в снежки, коньки, постройка снежных домов. Целые дни мы проводили на воздухе.
А летом мы с папой поехали к бабушке в Гангё, куда она навсегда переехала из Петербурга. Чудесно было и на пароходе, и в гавани, а потом на берегу моря собирать красивые камешки. Жоржик был еще маленький, побежал к папе навстречу, наткнулся на камень и прикусил себе язык. Все было залито кровью, и язык висел на кончике. Это было невыносимо больно и страшно. Но все обошлось благополучно и никаких последствий не осталось.
Потом папа со мной и Борей поехал навестить свою тетю — учительницу. Она безвыездно жила на мызе, на самом берегу моря, за домом сушились рыбачьи сети, и две лодки, одна опрокинутая, другая на цепи, покачивалась на воде. Мы походили по берегу. Там одни серенькие гладенькие камешки. Побродили по чахлому лесу, где много вереска и мха, зашли во двор, посмотрели, как доят коров. Молоко звонко и сочно лилось в белое эмалированное ведро. Ознакомились с курятниками и кроликами. Стал моросить дождик. Мы вернулись в дом, в большую светлую комнату, где старая тетушка раскладывала пасьянс, а другая — длинными спицами вязала какую-то пушистую шерстяную вещь. Под висячей лампой с большим светло-зеленым фарфоровым абажуром — хорошо освещенный стол, и мы с Борей устроились играть в самодельную игру, где крест на крест в четыре ряда были наклеены по краям красные и черные кружочки. Задача была в том, чтобы полностью овладеть каким-нибудь кружочком.
Очень я любила воскресные дни. У нас всегда собирались дядя Тоня — муж маминой сестры тети Люды (у нее был чудесный голос); племянник дяди Тони, дядя Иосиф, молодой офицер, приятель дяди Коли, мужа тети Лизы; мамина подруга, пианистка Эмилия Константиновна Карышева. Они с мамой играли в четы-ре руки, и в зале стояла тишина. Потом папа играл на корнете, словом, весь вечер звучала музыка, и мы, маленькие, знали, что ходить, говорить, когда звучит музыка, нельзя. Редкое воскресенье проходило без музыки, товарищ дяди Иосифа, Виноградов, приходил со скрипкой — и всех их объединял звук. Папа прекрасно играл на корнете, его братья тоже были очень музыкальны. Как это удивительно, что мамина и папина родня — все были если не профессионалами, то все-таки музыкантами. Папа с мамой вечерами нередко играли вдвоем.
Лежишь, бывало, в кровати, сердце замирает от восторга, невозможно, чтобы эти звуки уходили! Такое наслаждение вслушиваться в симфонии Бетховена. Музыка с рождения звучала в нашем доме и была чем-то необходимым и прекрасным, с пеленок звучали Глинка, Чайковский и Шопен.
Дядя Тоня вместе с тетей Людмилой часто посещал нас и любил возиться с детьми, в особенности со мной. Однажды, когда я посадила свою куклу на горшочек и вышла на минутку из комнаты, он, воспользовавшись моим отсутствием, налил в горшочек чаю. Каково было мое изумление, когда я это обнаружила! «Кукла, как тебе не стыдно! Ты сделала мокро!» — только и смогла я произнести.
К папе приезжали братья из Финляндии, и один из них, дядя Готлиб — он был хорошим художником, — нарисовал наш дом со стороны сада.
