Утром обыкновенно просыпались поздно и искали в гнездышках себе подарки. Гнездышки были гимнастические фуражки, где лежали всем по шесть яиц крашеных, записная книжечка, ножичек и еще какой-нибудь сюрприз. Мне в корзиночке лежало то же самое.
После завтрака мы с азартом принимались катать яйца на ковре. К обеду приходили Карышевские ребята, их было четверо, и мы снова с увлечением выигрывали и проигрывали, спуская с катка и умело направляя яйца победителя.
На улицах люди христосовались, все ходили нарядные, какие-то обновленные весной и праздником, и до чего же было хорошо!
Жоржик очень не хотел христосоваться с нашей домоуправительницей-монахиней, а яйца она приготавливала нам необыкновенно красивые. Это была скорлупа, облитая воском, и затем по воску золотые нити, бусинки складывались в какой-нибудь красивый орнамент или какой-нибудь евангельский сюжет. И ленточка тоненькая, продета наискось, внизу заканчивалась кисточкой, а вверху петелькой. Жоржик брал большой лист бумаги и христосовался через бумагу. В христосовании был какой-то братский обычай — это было наше русское, так же как и пасхальная ночь с ее фейерверками, звоном и перезвоном сотней церквей, с крестными ходами. Часто и незнакомые люди христосовались на улице друг с другом. Обмениваться раскрашенными яйцами с близкими было непременным обычаем. Дети и молодежь по всей земле русской катали яйца. Все увлекались этой игрой. В городах — в квартире на ковре, а то и просто на полу ставили каток. Их продавали везде — в игрушечных лавках, на рынках. Коробка с дюжиной деревянных крашенных ярко яиц, дополнительно брались крутые яйца, которыми обычно наделяли детей. Надо было сбить большее количество яиц, чтобы быть в выигрыше. Тут помогали глазомер, сообразительность и ловкость. В деревнях места битвы яиц были вытоптанные площадки около дома, если яиц не хватало, выдували осторожненько внутренность и пускали в ход пустую скорлупу. Деревянные крашеные яйца были только в тех местах, где жили токари, производственники промысла.
Сколько во всем этом было какой-то внутренней красоты, которая всегда совмещалась с пробуждени-ем природы, с весной, и было в этом какое-то обновление духовной жизни и какой-то всенародной радости! С каким восторгом, подъемом после крестного хода стоишь в преддверьях церкви, и кажется, что за закрытой дверью — истина.
«Боже, как я любил Пасху! Ранним утром апрельского дня, на первый день после светлой заутрени, я и мама ехали верхом. Осталось лишь яркое впечатление леса, распускающейся почки, перекличка птиц, отчетливая болтовня луж, которые мы то объезжали, то переезжали», — это запись из дневника моего умершего мужа, с которым было пережито много, много трудных дней. Я, помнящая про его религиозность, решила похоронить его по-христиански, по-церковному. Заказала панихиду. Как же я была посрамлена; мне было стыдно перед детьми, это была не панихида русская, прекрасная, мудрейшая в своей основе. Это была сцена из «Крокодила»: не священник, а поп с красным носом, с дырками, как в мандарине, безразличный плохой актер, притч карикатурный — кто с флюсом, а кто хромой, жалкий хор в пять-шесть человек. Рухнули последние устои. Я только думала о том, что скорее бы кончилось мое посрамление!
Мне было лет десять, когда в Москве ожидался большой праздник коронации. По улицам разъезжали герольды. Верхом на убранной нарядной лошади сидел такой герой в голубом атласном одеянии, а на шесте с перекладиной висело объявление о предстоящем торжестве. Все это было как в театре. Они проезжали медленно, была еще труба, в которую они трубили, обращая на себя внимание и возвещая о народном гулянии. Весь простой народ с разных концов земли собирался на это празднество, было много ходоков из деревень. У нас Настя с соседской няней, кухаркой и другими подружками решили пойти на Ходынку, где даром будут раздавать царские гостинцы. Боря, который непременно все хотел видеть своими глазами, тоже пошел с товарищами. Папа протестовал, но, очевидно, слабо, это не имело действия.
Утром часов в пять, а может, и раньше, все пошли. А вот часа в два поползли какие-то страшные слухи, что на Ходынке народ давят и что видели подводы с мертвецами, что их полно, и раненых видимо-невидимо, и вызваны пожарные части и санитарные. Сразу стало так страшно, так беспокойно! Вспомнилось, как папе не хотелось, чтобы наши шли на Ходынку, но сила любопытства была велика, и никакие вразумительные слова не оказали действия.
Слухи настойчиво распространялись, прибегали гимназисты, спрашивали, вернулся ли Боря. Стало совсем жутко. Мама ходила сама не своя, все время сверяясь у соседей, не пришел ли кто, не слыхали ли чего нового. И просила, если кто первый вернется, чтобы дали ей знать. Телефонов в ту пору не было. А транспорт? Конка да ноги. Скоро ли доберешься из такой дали, как Ходынка, на Остоженку, где в тревоге ждали отсутствующих все семьи.
