У Бори и Жоржика своя комната. Борин письменный стол перед окном, а справа тот шкапчик, что был в Ревеле у папы в кабинете. Наверху яхта — работа дяди Павлуши. Ниже этажом — папин корнет в футляре, а дальше всяческие отделения, которые были нужны папе, а Боря их уже использовал по-своему. Столик Жоржика у левой глухой стены, рядом с дверью, выходившей в мою комнату. Кровати мальчиков стояли вдоль стен — одной и другой. Детский платяной шкап в ногах у Бориной постели. Другая дверь вела в коридор.
В этой квартире вода лилась из крана и уборная была теплая. Во всех комнатах горели керосиновые лампы. Только в гостиной свет зажигался тогда, когда бывали гости. Керосиновая лампа освещала очень небольшой участок, и кругом вырастали таинственные тени и пугали нас.
В этой же квартире года через два или три стали проводить электричество: арматуры было очень мало в продаже, а всем хотелось иметь свет вечером и без теней и без черного снега, как мы называли копоть.
Электричество освобождало от целой массы работы:
1. не надо было ходить за керосином,
2. наливать его в лампы,
3. заправлять фитили,
4. следить, чтобы фитили не разгорались, иначе шел черный снег— от фитиля шел черный дым с копотью, и он пачкал не только комнату, но иногда и всю квартиру, и нужна была самая тщательная уборка, чтобы освободиться от копоти. В носы, уши всегда она забиралась.
Шла быстрая переделка керосиновых ламп на электрические. Конечно, это было очень красиво, пузатая лампа в столовой, куда раньше наливали два-три литра керосина, превращалась в узкую талию, вместо большого десятилинейного стекла садилась тоненькая, всем хорошо знакомая теперь электрическая лампочка. И вся комната преображалась. Везде одинаково светло, нет темных углов! Какое это было удовольствие и радость!
Спустя некоторое время появилось новое чудо — автомобиль. Мы, дети, боялись, все кидались к окну смотреть, если он появится на улице. Животные тяжело переживали этот вид транспорта, особенно лошади, они бросались в сторону, вставали на дыбы, много лет приходилось приучать животных к их соседству.
Наша милая тетя Оля стала жертвой автомобиля: она была в Петербурге, ехала на извозчике на вокзал. Он увидел издали машину, повернулся к ней и сказал: «Смотрите, барыня, как бы греха не было, лошадь у меня очень боится». Тетя Оля слезла с пролетки, сделала два шага назад, лошадь, ошалевши, въехалана тротуар, сбила ее, она стукнулась головой об тумбу — треснул череп, и все. Дети остались сиротами. Дядя Федя обезумел от горя, он очень любил жену. Она окончила Николаевский сиротский институт и всю себя отдала мужу и детям.
Как транспорт автомобиль завоевал себе место только после революции.
Мне хочется рассказать, как я держала экзамен в институт. Готовил меня Боря. Тогда счет классов шел 8–7–6 и последний, 1-й класс, а языки — французский и немецкий — начинались с 8-го класса.
Боре было поручено приготовить меня в институт. Я сейчас не понимаю, как это было для гимназиста, где языки проходились слабо, — и вдруг он меня готовил, когда сам ничего не знал. Кончая институт, мы владели и французским, и немецким. Гимназисты же могли только читать и переводить, у них ведь еще латынь и греческий. Боря, как и я, хорошо знал немецкий. Каково же было удивление родителей, когда они узнали, что я по французскому получила
