Часов в шесть вернулся Боря, никому не нужен был и не интересен узелок с гостинцами. Страшные слухи надвигались и давили ужасом. Тревога овладела безраздельно всеми жителями Москвы.
Наконец вернулись и Настя с няней. С нашего двора, к счастью, все пришли живые, не раненые, а только смертельно усталые и измученные. Стали рассказывать, как, подходя к палаткам, люди напирали друг на друга, желая скорее получить подарок, давили друг друга, чтобы только скорее дойти до дела, и вдруг кто-то провалился, а задние наваливали, кто-то снова падал, проваливаясь, а за ними валились все новые люди. Оказывается, на Ходынке были вырыты для каких-то работ ямы, к празднику работы прекратились, ямы закрыли досками, засыпали землею и уровняли, а когда огромная толпа людей напирала, доски не выдержали, рухнули в преисподнюю; под натиском народа новые и новые падежи раненых, искалеченных; толпа, не останавливаясь, двигалась вперед. Вызваны были пожарные части спасать и вытаскивать людей, складывать на подводы. Народный праздник превратился в страшное кровавое дело.
И никто не мог отделаться от гнетущего, тяжелого душевного состояния.
Ходынка стала постоянным напоминанием массового народного бедствия людей, желавших получить царский подарок: головной платок с большим двуглавым орлом, большую эмалированную кружку с царским вензелем и народные гостинцы — пряники, стручки, колбасы копченые и еще чего-то.
Все это превратилось в укор, боль никому не нужную. А там наверху — празднества не отменялись, а продолжались. Это движение безразличия не прошло даром, все было списано в минус — горечь разочарования, оскорбления и ненужного сиротства.
Были люди, которых потянуло посмотреть на Ходынку. И они воочию убедились, увидев следы народной трагедии по расшарканной земле, песку, где тысячи ног толклись, валялись доски, бревна в расковырянных неглубоких ямах. Кое-где еще стояли палатки, на козлах — неразобранные столы, на которых, очевидно, лежали гостинцы и где они выдавались.
Впечатление было тяжелое, нелепое, безотрадное и незабываемое.
Сижу я как-то за роялем, преодолевая упражнения. Вдруг звонок в дверь, маме письмо от бабушки. И узнали мы, что ее любимый сын Павлуша умер от гнойного аппендицита. Она теперь совсем одна. Хотя мы очень любили дядю Павлушу, расстроились, но никто не плакал, а когда месяца через два пришло известие о том, что бабушки не стало, то горе было так глубоко, никак не верилось, что дорогой бабушки нет и что никогда мы уже к ней не поедем и никогда ее не увидим. Потом пришло письмо от дяди Феди, он спрашивал, что делать с виллой: продать или оставить детям, то есть Боре, Жоржу и мне. Обсудили этот вопрос и решили, что у нас некому там жить, смотреть за домом. А как не хотелось, чтобы все, чем жила бабушка, где все дышало ее заботой и трудом, попало в чужие руки! Но виллу решили все-таки продать. И море, такое наше, стало недосягаемым.
Ехать уже не к кому. А в Ревеле на море — там было у кого переночевать, но жить все лето негде. И со смертью бабушки окончились наши ежегодные летние путешествия, столь богатые впечатлениями.
Чтобы не оставаться летом в пыльной Москве, папа решил нанять дачу в Петровско-Разумовском у остановки паровичка «Соломенная сторожка».
От Бутырской заставы шел паровичок — тащил пять-шесть вагончиков — и перевозил в нем тружеников города. Паровичок шел по окраине — мимо пустырей, мимо одиноких домишек. Первая остановка была «Бутырский хутор» — на станции ни одной постройки, тропки вились по обе стороны заболоченной низины, где после дождей в траве светилась вода, и следующая остановка была «Соломенная сторожка». Подъезжая к ней, рельсы заворачивались направо, и тут же шумел лесок, о котором бабы с ужасом говорили, что в нем прячутся жулики и ходить сюда никак нельзя.
Первое лето после смерти бабушки мы стали жить недалеко от Москвы. Дача у нас была плохонькая, с маленьким садиком, небольшим открытым балкончиком, где стоял стол, и мы всегда там ели. Эти небольшие дачи давали возможность дышать все-таки свежим воздухом и отдохнуть от города. Они все принадлежали одному хозяину и все были одинаковые.
Среди десятка таких дач две большие — в одной жил хозяин со своей семьей, другую сдавал модному парикмахеру Теофилу. Теофил работал в Москве, а его двое мальчиков с мачехой жили на даче. Это была веселая хорошенькая женщина. С нами она занималась языком, мы играли в лото, разучивали песенки, пытались отвечать ей на вопросы и как-то немножко продвигались.
Теофил выпивал и тогда являлся грозой всего дома. Заслышав его пьяный голос, мадам старалась не попасть ему на глаза, скрывалась, и часто мы ей давали пристанище, иначе Теофил жестоко дрался. Мама очень жалела эту милую трудолюбивую женщину. Когда ей не удавалось вовремя убежать, она ходила избитая, израненная, вся в синяках, веселость ее сменялась слезами отчаяния. Уйти? Но куда, к кому? Она приехала искать заработка, у нее здесь никого, никого нет — одна: две приятельницы, такие же одинокие, жили где-то в гувернантках.
