В детстве одной из любимых моих игр была баня. Жертвой избирался Жоржик. Он был маленький толстенький флегматик, мы его терли кубиком по голове, спине и ногам. Он терпеливо сидел, затем его повязывали и укутывали чем только могли. Красный как рак Жоржик переносил все молча. Потом понарошку пили чай.
У меня началась мучительная жизнь. Я ужасно ревновала Бориса к маме, всякое преувеличенное, как мне казалось, внимание, будь то длительный и негромкий разговор, разрывало мне душу. И, по-моему, его всего два раза только наказали. Вздумалось ему расписать стены на лестнице. Папа пришел со службы и догадался, кто автор. Пришлось Боре надеть фартук, взять ведро, щетку, тряпки и смыть все следы письма. Он отчаянно переживал, ведь каждую минуту кто-нибудь из жильцов мог подняться и увидеть позор гимназиста! Второй раз Боря был уже в 6-м или 7-м классе, и к нам приехала из Ревеля девушка лет двадцати пяти. Она знала, что в книжном шкафу в кабинете лежит очень интересная книга, медицинская с картинками. Элли попросила Борю, когда родителей не будет дома, дать ей. Сколько она ее продержала — неизвестно, но маме понадобилась какая-то справка, хватилась: книги нет. На суде Борис не хотел выдавать фрейлин Элли и решил взять грех на себя. Но на следствии выяснилось, что виноваты оба. Борю строго наказали, как — это я уже не помню, но он запомнил на всю жизнь, что брать книги из шкафа без разрешения и кому бы то ни было давать — не полагается.
Наш институт помещался на Пречистенке (теперь Кропоткинской, наискось от пожарного депо), фасадом двухэтажный дом с колоннами выходил на улицу, с большой сверху остекленной дверью в вестибюль и переднюю, рядом другая входная дверь — в квартиру начальницы института. Дом большой и левой стороной выходил в переулок, и весь наш участок заканчивался огромным садом-парком, который доходил до Остоженки. В этом внутреннем парке мы гуляли, там не было цветов, он был полузаброшенный, и в этом была какая-то своя прелесть. Попадали мы в него через арку нашего внутреннего, круглого, закрытого двора, где мы тоже гуляли. Не знаю, по каким соображениям иногда парами ходили мы по улицам города, иногда по двору. Очень не любили мы описывать по несколько раз окружность двора.
Окна первого этажа: музыкальная школа, закончившая ее Шиловская стала директором Омской консерватории, а Тимбурская — певицей. Столовая, лазарет, аптека, пошивочная, гардеробная и бельевая, плюс квартира начальницы, и все окна белые, матовые — это все первый этаж.
На внутреннем спуске, по лестнице в столовую, между первым и вторым этажами помещался ларек, в нем продавались штучные конфеты, орехи в сахаре, плиточный шоколад, еще что-то. Еще карандаши всякие, акварель, ручки, резинки, нитки для вышивания. Нас привлекала эта самостоятельная покупка, мы все восемь лет не имели права одни в форме ходить на улицу. Нас, приходящих, всегда провожали и встречали. Я вставала трудно, было ли это связано с ленью или еще с чем, я не могу отдать себе в этом отчет. Но помню, как Боря приходил в мою комнату и строго говорил: «Вставать!» Я продолжала лежать, холодно, не хотелось. Он опять выглядывал и говорил: «Вставать сейчас же, а то одеяло сдерну!» Я снова не двигалась. На третий раз он, разъяренный, стаскивал одеяло, и мне приходилось одеваться. Тогда были мобилизованы все члены семьи: Настя меня причесывала — длинная коса требовала ухода, я долго не могла справиться с таким лесом волос, а надобно, чтобы они лежали гладко. Настя натягивала так, что виски трещали.
Я терпеливо сидела, перечитывая урок, который всегда не твердо знала. Иногда Жоржик или кто-нибудь шнуровал ботинки. Я опаздывала. Потом в темпе бежала в столовую и клала свою сумку с книгами на Борин ранец.
Мама вставала много позже, и за столом хозяйничал Боря. Он делал бутерброд, наливал чай, и если, упаси боже, он выходил в гимназию раньше и выдергивал ранец из-под моей сумки, я начинала браниться и говорила, что он хочет, чтобы я получила плохой балл.
Гимназия Борина помещалась на Волхонке, против Храма Христа Спасителя, в глубине большого палисадника. Наш институт — чуть ближе. Но мне надо было, особенно если урок был плохо выучен, забежать в один из переулков, где помещался образ Спасителя, приложиться к нему, из мешочка, прикрепленного к нему, оторвать клочок освященной ваты и мчаться дальше. Настя шла сзади, еле поспевая с моей сумкой. Дорогой, если я встречала священника, это была плохая примета, надо было спешно перейти улицу, обойти тумбу и сплюнуть, но на это я никогда не решалась. Чем совершать такой ритуал, проще было выучить урок.
Вспоминается такой позорный случай: я уже сидела за партой, когда постучали в класс, и швейцар Николай торжественно внес мою забытую сумку с книгами и передал ее классной даме. Это случилось со мной за все восемь лет один раз.
