На втором этаже института, как поднимаешься из передней, двери вели во внутреннюю домовую церковь, она была чуть меньше актового зала, который занимал всю длину колонн по улице, а по обеим сторонам коридора шли классы. Мы много лет сидели в угловой комнате, нас было сорок семь человек. Окна смотрели на Пречистенку и в переулок. Институт был военного ведомства, в основном для детей Московского военного округа. Но, очевидно, для дотации принимались своекоштные, в нашем классе их было несколько человек, а три девочки были из приюта, так же, как сейчас из детдома.
Материя на формы была очень кусачая, жесткая, она никогда не мялась и не изнашивалась, стоила дорого — 4 рубля аршин. Для своекоштных продавалась в определенных местах. Лиф и рукавчики на подкладке, и к ним пристегивались белые рукава и на открытую шею пелериночка, лиф фартука был глухой.
Мама часто говорила мне: «Боже, Ксения, как же ты ленива! От тебя даже ленью пахнет!» Любопытно, что это за запах. Я его не слышу. У меня страдал Закон Божий. Немецкий никогда не учила, я прекрасно говорила, а стихи и грамматику — не хотела.
Вот однажды, во время перемены, сидим мы с Соболевой на широком подоконнике в коридоре. Подходит Соколова — пренеприятная язвительная девица, и к тому же великовозрастная, — и говорит: «Смотрю на тебя, Стюнкель, и думаю: такая ты красивая, большая, а какая же ленивая, стоишь дура дурой и ничего не знаешь!» Кровь ударила мне в голову. Соколова, которую я так презирала, прямо так мне и сказала!
Душ Соколовой на всю жизнь прочистил мозги — лени как и не было.
В Архангельске жил дядя Тоня, муж маминой сестры. С тех пор как он овдовел, наша семья стала для него родной. Всегда к Рождеству присылал нам посылки, и из деревянного ящика вынимали северные гостинцы: большие мятные пряники, изображающие девочек и мальчиков, расписанные розовым и белым сахаром, медвежьи окорока, оленину и красную рыбу.
Какие-нибудь деревянные кустарные ложки с рыбьими хвостами, остроносые, не такие, какие делались кустарями средней полосы России.
Бывали в них и красивые варежки, и меховые шапки, сделанные северными умельцами.
Дядя Тоня в отпуск приезжал к нам. Для всех нас это был всегда большой праздник. Дядя Тоня рассказывал так много интересного, и наша очень размеренная и расчетливая жизнь расширялась. Дядя Тоня покупал билеты в театр, в цирк, этого не могли позволить себе наши родители.
Дядя Тоня ходил с нами гулять: сколько любопытного узнавали мы от него! Он жил в Архангельске. Был командиром полка, а теперь его перевели в Черкассы. Он распрощался с полком, с друзьями-сослуживцами, с солдатами, охотниками, с холодным климатом и переехал на Днепр в Малороссию, в Черкассы.
Дядя Тоня был охотник, ходил на белого медведя, и у него ковер был, и чучело, сделанное из убитого им медведя. Были шкуры и бурого медведя.
Словом, дядя Тоня переехал теперь на юг. И после экзаменов, весной мы всей семьей ехали к нему, и вся поездка на юг была совсем иной, чем когда мы ездили на север.
Как подъезжали к Курску, уже слышалась украинская речь. На станциях бабы с яйцами, курами, рыбой стояли, предлагая и яблоки, и огурчики, и семечки.
Харьков. Все дальше к югу, все богаче базары; нарядные костюмы, расшитые рубашки, бусы — все это так похоже на театр, и русская речь мешается с украинской.
Станция Конотоп. Пирамидальные тополя, соловьи и вся прелесть Малороссии охватывала тех, кто из Москвы.
Слезали мы в Золотоноше, оттуда по узкоколейке доезжали до станции «Днепр Красный». Днепр — широкая река, ее надо было переезжать. Там, на лодках, опытные матросы ловко лавировали между порогами Днепра. Эти путешествия были небезопасны. Мама с беспокойством и волнением следила за каждым нашим движением, нам и дохнуть было нельзя.
Осторожность в лодке соблюдалась огромная, а то в одну секунду очутишься в бездне.
Переплыв Днепр, все поднимались по крутому высокому, песчаному берегу. Дахновский лес, где встречал нас дядя Тоня с двумя колясками, — и мы, увязая в глубоком песке, тащились к Черкассам. Проехав лес, выезжали на поле с огромным количеством ветряных мельниц, а затем появлялись белые мазанки с палисадниками. Улица была широка, кое-где между белыми хатами вдруг вырастал дом городского типа. В конце улицы по левую сторону двухэтажный дом, низ кирпичный, верх деревянный. К нему-то мы и подъехали. У подъезда красивый высокий парень в белой полотняной гимнастерке открыл нам дверь, внес чемоданы. Дядя Тоня предоставил нам три комнаты внизу. Перед окнами — с боковой стороны дома — расстилалась большая лужайка, в центре стояла белая церквушка с низенькой зеленой оградой. К обедне нарядные хохлушки в цветных сапожках, с массой бус, ворохом шелковых лент двигались к церкви. Как хотелось мне иметь такой же костюм!
