Дяде Тоне как командиру полагался на представительство большой штат прислуги. Повар Липинский — высокий худой поляк — прекрасно готовил и подавал мороженое: целое дерево, увитое паутинкой жженого сахара, — красиво, нарядно и невероятно вкусно! Денщик Григорий — красивый, воспитанный и деликатный малый — убирал комнаты и прислуживал за столом. Кучер, конюх, дневальный, садовник. У него росли и спаржа, и шампиньоны, и цветов масса — чудесный мавританский ковер, вишня, черешня — все проходило через его руки.
Была еще прачка Поля, а у нее дочка Саня семи лет. И вот мы обнаружили с ней в саду огромное количество лягушек. Мы решили с ними играть. Маня, Санька и я сшили нашим лягушкам платья, устроили квартиру, посадили их на стол и радовались этим крошечным живым куколкам, которые так спокойно сидели, но когда мы наутро пришли к лягушечьему жилищу, то увидели, что за столом сидели одни скелеты в платьях. За ночь они были съедены муравьями.
Каждый день дядя Тоня ездил в полк, иногда брал с собой меня. Мы обходили ротных кашеваров, и он пробовал пищу. Раза два-три мы попробовали чудесные кислые щи или борщ, такие жирные и горячие, что даже пара не было, и такую же превкусную рассыпчатую гречневую кашу. В лагере стояли гигантские шаги, как замечательно было взлетать на них!
Летишь прямо под небом, высоко-высоко! Солдатские качели были тоже огромных размеров. Однажды я с них слетела, как осталась жива — одному Богу известно. Я никогда и никому не призналась в этом, боялась, что мне очень и очень влетит.
В Черкассах стояли два полка: Каменецкий и Раменский. Командирам полагались парные выезды. У кучеров этих выездов рубашки под безрукавками были цвета околыша полковых фуражек: Каменецкого полка — красные, Раменского — синие. Таким образом, уже издали можно было узнать, кому принадлежит экипаж и чей командир едет. Когда коляски подъезжали к лагерю, дежурные, видя командирский выезд, кричали: «Дежурные, на линию!» Так они прокричали, когда ехали Жоржик и Коля одни, без дяди Тони, приняв гимназическую форму за офицерскую. Каково же было их изумление, когда в пролетке, при ближайшем рассмотрении, увидели двух мальчиков. Тогда по всей линейке пронеслась команда «Отставить!» Как же были горды Коля с Жоржиком! Взрослые, узнав об этом случае, много смеялись.
Был там начальник дивизии Романенко. Он только равным себе подавал руку при приветствии, остальным — четыре пальца и три, а нам, детям, только два!
Дядя Тоня всегда в лагере водил Колю к музыкантам, где его учили барабанить, там были мальчики-кантонисты, маленькие барабанщики — это был его идеал! (В Москве же идеалом были мальчики, которые пристегивали лошадей к конке для преодоления горы. У Пречистенских ворот — одна лошадь, а у Трубной — две. Какая зависть брала, глядя на этих мальчиков, с горы они ехали верхом! Мне же безумно хотелось проехаться на двухэтажной конке наверху. Летом так чудно — воздух, все кругом видно, но женщинам и девочкам запрещалось подниматься по маленькой винтовой лестнице на второй этаж (на империал). Так было обидно, слов нет! Сколько было раньше преимуществ у мальчиков.)
В саду у дяди Тони около огорода был душ, в жаркие дни все им пользовались. Однажды я стащила одежду Жоржика и спрятала ее. Коля был так возмущен и расстроен, что пошел со мной, девочкой, драться, чтобы заставить отдать костюм.
Дядя Тоня заказал Коле у полкового портного обмундирование рядового Каменецкого полка, с тонким соблюдением всех правил… В нем он шагал по улицам Москвы, приводя в телячий восторг отставных генералов, когда он вставал во фронт. Если он гулял с кем-нибудь, то отходили на почтительное расстояние — неловко же солдату идти с провожатым!
Жоржик в десять лет влюбился в девочку Зиночку и снимался с нею в саду. Папа всегда говорил, что у Жоржика «беда от нежного сердца».
Дядя Тоня брал меня почти всегда с собой, когда ездил в город, и оставлял в пустом клубе, где я должна была два часа играть на рояле гаммы — гаммы Ганона. Никуда не денешься одна, играй что положено, а скучно! На улице солнце, воздух, а здесь душно, тоска. Таким образом меня приучали к самостоятельности и сознательным занятиям, но не получалось. Я ленилась, было жарко, скучно и безнадежно, время так долго тянулось! И я с тупым отчаянием барабанила и тянула гаммы Ганона, а время точно остановилось!
И жара одолевала окончательно. Хотя бы кто-нибудь вошел и помешал мне заниматься! Но никто не приходил, и только в положенное время мне докладывали, что лошади ждут.
