Дядя Тоня любил меня, и, когда он мне что-нибудь говорил, западало надолго, а то и навсегда. Как-то раз ехала я с ним в экипаже вдвоем, молчали, мне было скучно, и я стала ему что-то говорить. Он повернулся, посмотрел на меня внимательно и спросил: «Ты для чего это говоришь?» — «Так». — «Никогда не говори так, язык у тебя не для того, чтобы между зубами болтаться, а для дела». Я покраснела, сердце учащенно забилось, и я замолчала. Я очень дорожила мнением дяди Тони, и мне стало жалко, что я вдруг так упала в его глазах!
Был тяжкий-тяжкий день. Вася приехал как всегда. Поставил велосипед и стал вытирать лоб. На свежей парусиновой рубашке выступали темные пятна пота. Я, неизвестно по какой причине, выхватила у него из рук фуражку и помчалась как сумасшедшая, время от времени оглядываясь и отмечая дистанцию. Я буквально летела, рассчитывая выйти победительницей. Не догонит, устал. Но расстояние вдруг сократилось, Вася догонял, до конца аллеи оставалось немного, я уже не оглядывалась. Вдруг Вася схватил меня, горячо обнял и поцеловал. Я вырвалась и убежала. Дышать было тяжело.
Медленно пошла назад. Вася не спускал с меня глаз и, сидя за столом, писал: «Мне грустно, потому что я тебя люблю, / И знаю: молодость цветущую твою не пощадит молвы коварное гоненье. <…> Мне грустно, потому что весело тебе».
Дядя Тоня говорил: «Вот такого мужа хотел бы я для Ксени!»
Однажды мы были приглашены к Масютиным. Меня стесняла Маня, она мне совсем не по душе, какая-то вся она была из одних придаточных предложений и вечно самодовольно улыбалась. Перед уходом пригласили нас к столу. И вдруг родители Васи открыли бутылку шампанского и чокнулись, чтобы нам породниться. И сразу мне точно подрезали крылья, точно стеснили мои движения, и Вася, который был мне так мил и близок, сделался каким-то как будто навязанным. Я не могла разобраться в своих чувствах, но у меня появилась отчужденность.
По воскресеньям ездили в полковую церковь к обедне. Очень хороший хор звучал в ней. Тоже не без участия дяди Тони. Все на высоком уровне.
Вернувшись домой, веселые, нарядные, мы бегали, играли в горелки, снимали золотой ранет, ели сколько хотели, весь сад был в нашем распоряжении, а ближе к осени яблоки, груши, поспевшие сами, не выдерживая собственной тяжести, падали. Осенью, нагруженные большим количеством фруктов, мы уезжали в Москву. А дядя Тоня вслед за нам шлет еще чудесный сушеный компот. Сливы, начиненные орехами, маковники, матурки всякие, все изготовления повара Липинского, вкуса необыкновенного! Наша Настя приобщалась к его мастерству и закатывала обеды и пироги не хуже Липинского. Мы все прочили ей его в мужья.
Липинский даже зеркало подарил Насте, но брак не состоялся по не зависящим от них обстоятельствам.
Зимой в отпуск приезжал к нам дядя Тоня. Мы очень радовались его приезду. Он повезет нас в театр, возьмет ложу. Поинтересуется, есть ли у Ксени новое платье к вечеру. Купит материал. Вечером он сидит и слушает Ксенины «рассказы» и сочинения, называет меня «маленький Чехов». И мы уже мечтали взять побольше квартиру, чтобы дядя Тоня по выходе в отставку жил с нами. Мечталось: как же хорошо будет жить с дядей Тоней!
На Рождество, на каникулы, приезжал из Киевского корпуса и Вася Масютин. Он привозил какие-нибудь ему полюбившиеся ноты, играл на рояле, рисовал. Вася занимал у меня какое-то прочное место. Мы никогда не переписывались, но я писала, а Вася иллюстрировал. Черная клеенчатая тетрадь, куда я переписывала свои рассказы и читала их дяде Тоне. Теперь мы мечтали, что дядя Тоня скоро выйдет в отставку, мы возьмем квартиру побольше, и как это будет прекрасно! А получилось совсем наоборот.
Дядя Тоня ушел в отставку. Солдаты любили его, они называли его отцом-командиром. Они благословили его образом, где на серебряной доске было выгравировано: «Любимому отцу-командиру от солдат 174 Каменецкого пехотного полка». Дядя Тоня был потрясен и взволнован прощальными проводами, пришел домой, лег и попросил Григория разбудить его утром. Григорий пришел, а будить было уже некого, дяди Тони не стало. Он умер во сне. Мы опять осиротели. Уже не приходили письма с заботами и мыслями о нас. Ни бабушки, ни дяди Тони. Ощущение осиротелости долго не покидало нас.
Много лет подряд к нам из 1-го Кадетского корпуса каждую субботу в отпуск приходил сын папиного товарища Миша Истомин. Это был прекрасный мальчик — честный, правдивый, очень обязательный. Он просил разрешения привести к нам своего товарища-однокашника Володю Кардашевского.
