Борины приятели и он сам относился к кадетам немного свысока. Во-первых, они были на два-три года моложе, а в этом возрасте ревниво отмечают разницу лет, да притом в корпусе много времени отнимала шагистика, а в гимназии эти часы заполнялись предметами, тем не менее каждую субботу все собирались у нас на Остоженке. Приходили и мои подруги. Люба Карышева, дочь маминой пианистки, Люба чудесно играла на рояле — впоследствии она уехала в Лейпцигскую консерваторию, и мы ее потеряли. Соболева — с ней мы восемь лет просидели за одной партой. Мы были очень различны и потому интерес-ны друг другу. Соболева считала меня фантазеркой, она была трезва и определенна — любила деревню, Москва ее раздражала, и, окончив курсы зубных врачей, она навсегда уехала в маленький прелестный городишко Рузу и проработала там врачом тридцать лет, совмещая практику с огородом, садом, курами и коровой, и все это содержалось в большом порядке. Лиза — соседка по квартире. С нею первой я познакомилась в Москве, это была худенькая, неприглядная плохонькая девочка, очень умная, начитанная, училась она в одной из лучших частных гимназий Мага и Бес и хорошо владела французским языком. Борины товарищи были Шумовский, Малышев (позднее Петров) и Челищев.
Папа с мамой очень любили молодежь, с удовольствием проводили с нами время, а когда Борис с товарищами стал издавать гимназический журнал, то интерес к ним возрос. Сидя за столом, мы слушали свежие рассказы, очерки, обсуждали их. Разговоры были общие, горячие. Мама наполняла выпитые чашки, горы бутербродов с колбасой, сыром мгновенно уничтожались. Тогда мама вставала из-за стола, подходила к роялю, и начинались танцы. Мы учили друг друга новым, входящим в моду танцам, и нам было очень весело. Мама так прекрасно играла, что невозможно было не плясать, ноги сами ходили. Играя, она любовалась молодостью и радовалась ей. Потом ставились шарады. Разделившись на две группы, разыгрывали их, родители также разгадывали наши постановки. Совершенно не было того, что родилось после революции, когда дети собираются отдельно, взрослые тоже.
Знакомые моих родителей были нам очень интересны, особенно капитан Шмидт, который не раз ходил в кругосветное плавание. Мы с захватывающим вниманием сидели, раскрывши рот, боясь проронить хоть слово, и такой он был веселый.
Когда Шмидт приезжал, у нас был настоящий праздник! Красивый, большой, загорелый, обветренный, с невысокой женой, маминой подругой по гимназии. Дружная, согласная пара. У них было четверо детей.
Вяча — весь в отца — кончал морской корпус, Володя — маленький мальчик, и дочери, вялые и скучные девочки.
Иосиф Павлович Поплавский — папин двоюродный брат. Он бывал у нас проездом из Вильны. Инженер-строитель, он строил Порт-Артур. Какой же он был чудесный музыкант, как великолепно исполнял Шопена!
Во время Японской войны, придя домой, он увидел, что край дома отбит.
Он решил спасти рояль, отправить его в такой конец города, где снаряд не застанет. Но в момент, когда рояль погружали на подводу, упала бомба: люди, рояль и лошадь перестали существовать. Впоследствии Поплавский был захвачен в плен, а когда вернулся в Москву, это был другой человек, он немного тронулся, но рояль под его пальцами все так же пел и говорил и трогал людей до глубины сердца.
В кадетском корпусе намечался бал, много было разговоров по этому поводу — пустят меня или нет. Миша с Кардашевским просили маму, и она выразила свое согласие. Мне купили белую шерстяную материю, в модном журнале выбрали фасон, и платье шилось первый раз в жизни в настоящей мастерской, где мама шила себе парадные платья! Маленькое каре, гладкий лиф, облегающий фигуру, был обшит тоненькими атласными ленточками на одинаковом расстоянии, и читалось как ткань; а юбка была с завышенной талией, вверху в два ряда лежала тоже атласная полоска, перекликаясь с нижней двухрядкой. «Какое удовольствие шить на вашу барышню!» — сказала маме старшая мастерица. — «И такая она красавица — не налюбуешься!» Мама убийственным тоном, не допускающим никакого возражения, говорила: «В молодости все хороши». Я проверяла себя в зеркале и очень себе нравилась, иногда не могла оторваться.
Платье сшито, волосы по тогдашней моде распущены, посередке перехвачены широким атласным бантом и на голове собраны такой же лентой. Белые чулки и туфли.
Ехали в карете. Лефортово от Остоженки — расстояние огромное.
Родители обязательно сопровождали девочек. К назначенному часу подъехали. Миша и Володя Кардашевский встречали нас у входа, помогли раздеться, все вместе поднялись на второй этаж, где дежурили кадеты. Там, на балу, во время котильона, который я танцевала с Мишей, я была потрясена дерзостью, откровенностью — не знаю, как назвать. Я проиграла пари Мише и должна была сделать что он потребует.
— Я хочу, чтобы вы меня поцеловали!
— Да вы с ума сошли, Миша, этого я от вас никак не ожидала!
— Я люблю вас, я давно люблю вас! — сказал Миша взволнованно.
