Была в нашем классе Блинова — очень темпераментная, любопытная и весьма неожиданная в своих действиях девочка. Ее уже два года навещал «двоюродный брат» — студент Технического училища. Он бывал каждое воскресенье и всегда приносил коробку шоколада, а Блинова по широте душевной всю коробку отдавала Антонине Федоровне — нашей классной даме, — чтобы она угощала класс. Щедрости такой дивились, особенно Антонина Федоровна: «Вот», — говорит, — «какая добрая!» А впоследствии выяснилось, что «двоюродный брат» был жених Блиновой и на дно коробки (он выбирал шоколад) ему клали то, что он просил; тогда это практиковалось в хороших кондитерских. Сейчас совсем неприятно — бери запечатанную коробку, сообразуясь с ценой, и все. Он просил продавщицу на дно коробки класть письмо. Таким образом они полтора года переписывались. И такой же прием помог Блиновой уйти в театр: на дне коробки были деньги и билет в Большой театр. Блинова подкупила нянюшку, она переоделась в ее платье, а няня легла на кровать Блиновой. Словом, как их не разоблачили — неизвестно, но все было в порядке: вылазка сохранилась в строжайшей тайне, и никто об этом не узнал. Только когда Блинова вышла замуж за своего «двоюродного брата» Александра Николаевича Дмитриева, не дожидаясь диплома, просто после рождественских каникул не вернулась в институт, а с молодым мужем уехала под Серпухов на Троицко-Дашковскую бумаго-картонажную фабрику, куда он был назначен после окончания училища. Она за мною приезжала весной, ей хотелось показать, как она живет, какая у нее прелестная кварти-ра и какой чудесный муж Сашка, и хотелось сосватать меня за директора предприятия, но он мне совсем не понравился, и номер, конечно, не прошел.
Пребывание свое в институте я всегда вспоминаю очень тепло, это был мой второй дом; хотя близка я была с Соболевой, но многие меня интересовали, были умны, начитанны. Я особенно сошлась с Гильберт, и моя дружба с ней продолжалась лет пять; после окончания института письма ее были чрезвычайно насыщенны и требовали таких же ответов.
Огромное удовольствие доставляли уроки географии, особенно когда они происходили в физическом кабинете при свете волшебного фонаря, он уносил нас и на берег Африки, и в пустыни, и на север, и на юг Австралии.
Алфимов увлекательно рассказывал о своих путешествиях. Бывал ли он действительно в тех краях, по которым мы за ним следовали, неизвестно. Но каждый раз звонок являлся неприятным напоминанием, что всё — приехали!
А директор Зенченко — худой, подвижный, с рыжеватыми волосами — зажигал класс, слышно, как муха пролетит. Он звал всегда вперед, вперед, к работе, к знаниям, к цели и говорил: «Всегда приятнее стремиться к достижениям, чем достичь их». Слушаешь его, целиком соглашаешься, все это и близко, и дорого, что он говорит, и просидел бы с ним не час, не два, а больше.
Также и русский язык большинство у нас ждало и радовалось этим часам: «А что сегодня будет? Что мы сегодня узнаем?» И сколько интересных книг рекомендовал он читать, а иногда даже принесет сам в класс, так же как и стоящие сочинения из других учебных заведений, где он преподавал. Жураковский был влюблен в свой предмет и сумел нас заразить. Лучшие письменные работы читались в классе, обсуждались, весь класс принимал участие, темы иногда были общие, а то и на выбор, и отвлеченные давались, по ним были видны начитанность автора и его направление.
За восемь лет институтской жизни мы переменили трех классных дам-француженок, они были молоденькие и все выходили замуж. А немецкий день был неизменен — Антонина Федоровна Кноблох как приняла наш класс, так и довела нас до окончания. Это была женщина невысокого роста, коренастая, с круглим открытым лицом, с голубыми в синеву глазами, всегда в платье одного покроя, то есть в темно-синем костюме с воротничком и манжетами, очень требовательная, строгая. Мы ее побаивались, но любили и уважали, а за глаза называли «Антошкой». Она всех нас прекрасно знала и знала наши домашние условия (у приходящих), живущие на пансионе ей были особенно близки. Если у кого дома что не в порядке, Антонина Федоровна все-гда первый советчик и помощник. Ее громкий голос был слышен на весь коридор. Она не выносила лжи и лени, и меня она натаскивала по немецкой грамматике, чтобы я не отставала. А характер у нее был отходчивый: расшумится — и все быстро пройдет.
