Сделать это вызвался некий грек из Македонии, матрос на борту подобравшего нас судна, и рыбак, который нас туда доставил, за определенное вознаграждение взялся высадить его на берег, а затем ждать возле устья Стримона.
Впрочем, грек этот был отличным пловцом; в случае погони он бросился бы в реку, а если бы рыбака не оказалось в условленном месте, должен был идти вдоль морского берега до самой близкой к Фасосу точке на побережье, броситься в море и вплавь добраться до острова, удаленного оттуда всего лишь на семь или восемь миль.
Он отбыл в ту же минуту, чтобы как можно ближе подойти к берегу, на который ему предстояло высадиться ночью.
Его намеревались ждать три дня.
Однако уже на другой день все увидели, как возвращается лодка, которая его увезла. Одной ночи ему оказалось достаточно, чтобы собрать все сведения, интересовавшие Антистия.
Он подтвердил все то, что Помпей Вар сообщил о смерти Брута, но к этому первому рассказу добавил сведения о почестях, которые Антоний оказал телу своего врага.
Что же касается Октавиана, то его никто не видел. Он был по-прежнему болен. Казалось очевидным, что этот молодой человек, отличавшийся, как все уверяли, слабым здоровьем, должен был вот-вот умереть, и тогда вся власть перешла бы к Антонию. (Единственный признак своего существования, который был в состоянии подать Октавиан, это потребовать у Антония голову Брута.)
Теперь, несомненно, должны были начаться новые преследования, поскольку в случае победы триумвиры обещали по пять тысяч драхм каждому солдату.
Эти новости лишь утвердили Антистия в его намерении присоединиться к Сексту Помпею.
Я попросил, чтобы по пути меня высадили в Брундизии или в Таренте. У меня не было никаких вестей об отце с тех пор, как я покинул Италию. Ну а там я их получу, и, какими бы жестокими ни были преследования, горы моего старого Самния предоставят мне укрытие от победителей.
Что же касается Помпея Вара, то он упорствовал в своем стремлении присоединиться к Сексту Помпею, увлекаемый воинственным пылом, который угас во мне вследствие рокового исхода двух битв при Фарсале.
Полагаю, настал момент сказать несколько слов об этом молодом человеке, который на короткое время стал владыкой Средиземного моря и на равных вел переговоры с триумвирами.
Впервые имя Секста Помпея вышло из-под моего пера в связи с рассказом о походе Габиния в Египет.
Мы говорили, что он отправился в этот поход, поскольку был любовником Клеопатры.
После битвы при Фарсале он отбыл вместе с несколькими сенаторами, имея намерение присоединиться к отцу в Памфилии. Но, прежде чем у него появилась возможность сделать это, он узнал о его смерти в Египте.
Тогда он удалился на Кипр, оттуда перебрался в Африку, а из Африки отплыл в Испанию, приведя туда несколько кораблей своему брату Гнею Помпею Младшему.
Гней Помпей Младший, поддерживаемый двумя легатами своего отца, Скапулой и Апронием, собрал остатки помпеянской армии, разгромленной в Африке.
Он обладал громким именем, щедрой рукой и к тому же стал победителем в нескольких стычках. Вскоре вся Испания приняла его сторону, и он оказался во главе тринадцати легионов и флота, к которому Секст Помпей присоединил еще несколько кораблей.
И вот тогда Цезарь, которого начала тревожить эта армия, увеличивавшаяся с каждым днем, отбыл в Испанию и вынудил обоих братьев принять сражение на равнинах Мунды.
Столкновение было ужасным, и исход сражения долгое время оставался неопределенным. Цезарь, во главе своего прославленного Десятого легиона лично ходивший в атаку, несколько раз подвергался страшной опасности.
— Прежде, — сказал он, обращаясь к самому себе, — я сражался за победу, у Мунды я впервые сражался за жизнь!
Тяжело раненный, Гней Помпей Младший попытался бежать, но был схвачен; те, кто схватил его, отрезали ему голову и принесли ее Цезарю.
Цезарь выразил по поводу его смерти точно такие же сожаления, какие ранее он выражал в связи с гибелью его отца, но, раз уж голова Гнея была у него в руках, он решил извлечь из этого выгоду.
Он велел насадить ее на пику и водрузить посреди своего лагеря, дабы все могли видеть, что никакой помпеянской партии впредь быть не может, ибо отец и старший сын мертвы.
Однако Цезарь ошибся: оставался последний обрубок змеи, еще страшнее тех, какие он уничтожил.
Это был Секст, который всем известен в Риме и, вероятно, под именем Помпея Младшего будет известен в истории.
Он совершил в сражении при Мунде чудеса храбрости, но в конечном счете остался цел и невредим.
Укрывшись в горах и собирая вокруг себя как можно больше беглецов, он дожидался отъезда Цезаря из Испании, чтобы появиться снова и подать признаки своего существования.
Этими признаками стали поражения Каррины и знаменитого Поллиона, того самого, кому Вергилий и я посвятили несколько стихотворений, которыми нам никогда не рассчитаться по тем обязательствам, какие мы имеем по отношению к нему и о каких я расскажу в свое время и в надлежащем месте.
Когда Цезарь был убит, Секст Помпей обратился к сенату с требованием возвратить ему имущество отца и распустить войска.
