Меценат — этот распоясанный эпикуреец, который восседал на своем возвышении, облаченный в неприталенную тунику, носил паллий, опасался выйти с непокрытой головой на солнце, передвигался пешком не иначе как опираясь на двух евнухов; который, будучи влюбленным в капризную и кокетливую женщину, то и дело расходился с ней и каждый раз сходился снова; который женился сто раз и у которого при этом была лишь одна жена, — Меценат легко узнал себя изображенным в одной из моих сатир; но, в сущности говоря, эти нападки на него не были особенно злыми, и он мне простил их, приняв во внимание, сколь дурно я говорил там о Тигеллии; и в самом деле, Тигеллий, встречавший у Цезаря Октавиана необычайно радушный прием, взял по отношению к Меценату тон превосходства, который тот не мог простить ему так же легко, как простил мне мою сатиру.
Дело в том, что Меценат был другом Цезаря Октавиана, не будучи его льстецом. Его «Остановись, палач!» служит щитом, посредством которого память о нем отражает подобное обвинение. Не обладая никакими качествами, которые создают героев и выдвигают гениальных людей в первый ряд, он обладал всеми достоинствами, которые удерживают талантливых людей во втором ряду. Благодаря тонкому и наблюдательному уму, сильной и спокойной душе, быстрому мышлению, упрятанному под кажущейся расслабленностью, безукоризненному пониманию приличий и глубокому знанию людей, он умел проникать в их истинные чувства, какими бы масками они ни были прикрыты.
Обладая умением подкупать, способностью совращать, он вмешивался во все интриги сената, императорского дворца и народных собраний, чтобы извлечь оттуда все, что могло быть полезным Цезарю Октавиану. И, наконец, проявляя себя весьма посредственным стихотворцем в своих собственных сочинениях, он превосходно умел судить о стихах других поэтов, причем зависть к их превосходству, сознаваемое им, не оказывала никакого влияния на его суждение.
Кроме того, это был человек с новыми воззрениями. Никоим образом не будучи республиканцем, он придерживался социальных идей, которые, как считалось, были заимствованы им у Гракхов, Катилины и Цезаря.
«Провозгласи неделимость мира, — говорил он Октавиану, — предоставь всем свободнорожденным людям права гражданства; призови во всадническое сословие и в сенат именитых граждан из всех провинций; под их эгидой уничтожь нелепые и бесконечные различия в законах, в обычаях и в формах местного управления. Из этого нагромождения бессильных маленьких республик создай единую и могущественную монархию; установи единство весов, денег и мер; введи единую подать, равную для всех и применимую для всех; распродай все имения с ничтожной доходностью, которыми государство владеет в провинциях; учреди, наконец, банк, который посредством ссуд с умеренными процентами будет поддерживать промышленность и сельское хозяйство».
Так во всеуслышание говорил Меценат, и здравомыслящие люди, как монархисты, так и республиканцы, рукоплескали ему.
Таков был человек, которому Варий и Вергилий так сильно хотели меня представить.
Я долго сопротивлялся, но, поскольку при всех моих республиканских убеждениях политические воззрения Мецената казались мне вполне разумными и упрекнуть его можно было лишь в некоторой тягучести и вольности речи, а также в чрезмерной приукрашенности стиля, зачастую делавшей его фразу непонятной, я в конечном счете уступил их настояниям и согласился.
В своей шестой сатире я сам рассказываю о том, как все это произошло.
Так что мне остается лишь воспроизвести здесь отрывок из этой сатиры, относящийся к моей встрече с Меценатом. Вот он:
