Я выехал в повозке вместе с ритором Гелиодором, самым, возможно, сведущим человеком по части греческого языка. В первый день мы остановились на скверном постоялом дворе в Ариции, всего лишь в шести милях от Рима.
Путь наш пролегал по той самой Аппиевой дороге, по которой за тринадцать лет до этого я прибыл в Рим.
На второй день мы ехали нисколько не быстрее и остановились на Аппиевом форуме, названном так Аппием Клавдием Цеком, строителем Аппиевой дороги. Зачем нам было спешить, если остальные ехали позади нас?
Здешняя почтовая станция была еще хуже, чем первая. Мы обнаружили этот несчастный форум битком набитым жуликоватыми лодочниками и трактирщиками; питьевая вода там была настолько отвратительной, что мне пришлось обойтись без ужина; я уж не говорю о вине: это был настоящий яд, хотя не более чем в одной лиге оттуда, на холмах Сетии, производили вино, которое Октавиан предпочитал всем прочим сортам вина и которое называлось сетинским.
Так что, повздорив со своим желудком, я натощак ожидал, чтобы мои спутники закончили ужин.
Из-за щелей между камнями, которыми она вымощена, Аппиева дорога чрезвычайно утомительна при езде в повозке, особенно если упряжка скачет рысью; так что мы решили воспользоваться каналом и продолжить путь на барке.
Канал этот питается водами реки Нимфы, начинающейся у подножия горы, на вершине которой высятся пеласгические стены Норбы, и водами реки Уфенс; названные реки как раз там и сливаются.
Он тянется вдоль Аппиевой дороги с юга, и путешественники, прибывшие на Аппиев форум, большей частью плавают по этому водному пути ночью, погрузившись на барку с вечера.
Плавание происходит на барке, которую тянут мулы; затем, с рассветом, после ночного отдыха, который дает вам силы справиться с дорожной усталостью, вы снова пускаетесь в путь по Аппиевой дороге.
Так что мы рассчитались с трактирщиком и в тот момент, когда ночь уже расстилала по земле тени и усеивала небо звездами, отправились в путь.
Однако напрасно я рассчитывал на ночной отдых. Разумеется, мы как следует закутались в одеяла и прижались друг к другу, но укусы комаров и голос пьяного лодочника, певшего про свою подружку, не давали мне закрыть глаза. Тем не менее я впал в своего рода дремоту, как вдруг был выведен из нее осознанием того, что мы перестали двигаться. Наша барка, в самом деле, стояла на месте, и мне понадобилось лишь оглядеться по сторонам, чтобы понять причину остановки. Лодочник привязал бечеву своей барки к какому-то камню и, в то время как его мул спокойно пасся, храпел, лежа на спине.
Один из нас — не решусь сказать, кто именно, — выскочил из барки, отломил ветку ивы и принялся как следует отхаживать ею как лодочника, так и мула, хлеща их по спине. Вследствие этой порки тот и другой пришли в движение. Наконец, мы сошли на берег и омыли руки и прополоскали рты водой из источника Феронии, которая показалась нам куда чище и свежее мутной и горьковато-соленой воды накануне.
В VII книге своей «Энеиды» Вергилий воспевает тенистые леса, служившие убежищем этой нимфы, к которой я питал особое почтение не только из-за свежести и прозрачности вод ее источника, но и потому, что она была богиней вольноотпущенников, и я, сын вольноотпущенника, должен был, проходя мимо, обратить к ней молитву.
По совершении этого омовения и исполнении этого долга мы тронулись в путь и вплоть до обеденного часа двигались дальше, подчиняясь неторопливому шагу нашего мула.
Пообедав, мы снова тронулись в путь; подъем длиной в три мили привел нас к белоскальному Анксуру; именно здесь к нам должны были присоединиться Меценат и Кокцей Нерва, знаменитый правовед, в следующем году назначенный консулом.
По-прежнему страдая от рези в глазах, вызванной главным образом дорожной пылью, я воспользовался этой остановкой, чтобы увлажнить их каплями, которые прихватил с собой в дорогу.
Меценат прибыл не только с Кокцеем Нервой, но еще и с лощенным под ноготь[104] Капитоном Фонтеем, большим другом Антония.
Затем мы остановились в Фундах, чтобы отобедать и посмеяться над нелепыми причудами тамошнего претора Ауфидия Луска, после чего, добросовестно выполнив то и другое дело, покинули достойного магистрата.
Вечером, разбитые усталостью, мы прибыли в Формии, город Мамурры. Мне вспомнилась эпиграмма Катулла против этого бывшего армейского поставщика Цезаря, владельца самого красивого дома в Риме (поэт называет Мамурру не иначе как Хрен):
