Кроме того, она привезла с собой две тысячи полностью вооруженных воинов, предназначавшихся для того, чтобы сформировать из них преторианскую когорту Антония.
В качестве посланца к Антонию она выбрала одного из его друзей по имени Нигер, на верность которого, как ей было известно, можно было рассчитывать.
Нигер отправился в путь и застал Антония подле Клеопатры, с которой тот больше не расставался; он вручил Антонию письмо и не постеснялся во всеуслышание, смело, в присутствии египетской царицы воздать Октавии хвалу, которую она заслужила.
С инстинктом соперницы, причем соперницы, занимающей более низкое положение, Клеопатра поняла, что Октавия явилась потребовать сердце Антония, и, опасаясь, как бы та в этом не преуспела, она, со своей стороны, начала притворяться охваченной неистовой страстью к Антонию, к которому всегда относилась достаточно сдержанно. Но этим дело не ограничилось: решив довести себя до истощения, чтобы вызвать к себе жалость со стороны Антония, она отказалась от пищи и через короткое время заметно похудела и побледнела.
Кроме того, каждый раз, когда Антоний входил к ней, он заставал ее в слезах, с рассеянным и удрученным взглядом; да, она быстро утирала слезы, но не настолько быстро, чтобы они ускользнули от его внимания. Ее рассеянный и удрученный взгляд сменялся взором, полным истомы, а когда он заговаривал с ней об этой войне с парфянами, которую намеревался предпринять по наущению царя мидян, она умоляла его даже не думать о войне с этим варварским народом, единственным, в борьбе против которого его военная удача может потерпеть поражение.
С другой стороны, Клеопатра имела в окружении Антония собственных друзей, которых Антоний считал своими друзьями и чью преданность она покупала и поддерживала с помощью подарков. Друзья эти не имели иного занятия, кроме как нашептывать Антонию ненависть к Октавии. «Октавия, — говорили они, — хотя и оставленная тобой, в тысячу раз счастливее Клеопатры: она обладает званием законной супруги и всеми привилегиями, связанными с этим званием, тогда как Клеопатра, царица стольких народов, всего лишь любовница Антония и имя это не только не считает позорным для себя, но и гордилась бы им, будь она уверена, что не окажется брошенной Антонием. Если же он бросит ее, она точно не переживет этого несчастья».
А поскольку люди всегда склонны верить тому, что льстит их спеси, Антоний, поверив, что Клеопатра не переживет расставания с ним, стал еще больше заботиться о ней.
В итоге от отказался от похода в Мидию, хотя ему и доносили, что момент для войны с Парфянской державой весьма благоприятный, ибо она охвачена междоусобицей. Он отлучился лишь ненадолго, чтобы женить на дочери царя мидян одного из своих сыновей от Клеопатры.
Само собой разумеется, ни жених, ни невеста не достигли еще брачного возраста.
Октавия оставалась в Афинах как можно дольше, понимая, что ее возвращение в Рим станет сигналом для необратимого разрыва между ее мужем и ее братом, но в конце концов ей пришлось вернуться и во всем признаться Октавиану.
Придя в ярость от нанесенной ему обиды, Октавиан велел сестре покинуть дом Антония и поселиться отдельно, однако Октавия отказалась сделать это, умоляя его не ссориться из-за нее с Антонием и забыть все оскорбления, относившиеся лично к ней.
— Разве не чудовищно, что два властелина мира обагрят кровью землю: один — из любви к женщине, другой — из ревности?
Так что она продолжала жить в доме мужа, как если бы он сам находился в Риме, и с материнской заботой и щедростью воспитывать его детей от Фульвии.
Ее верность долгу супруги шла еще дальше: любого друга Антония и любого его посланца, приехавшего в Рим как по своим собственным делам, так и по делам ее мужа, радушно принимали в доме Антония, в то время как она сама, добровольно выступая, в случае нужды, ходатаем, добивалась от брата милостей, которых домогался ее гость. Однако эта добрейшая женщина не замечала, что, действуя таким образом, она наносит Антонию огромнейший вред. Все изумлялись, что человек, который не был безумным, оставил подобную женщину ради Клеопатры.
Однако в действительности Антоний был безумным, или, точнее, его можно было считать таковым вследствие новостей, приходивших в Рим.
